Сергей Нижегородцев – Сто первый (страница 2)

Сашок шагнул к люку, чувствуя, как колени предательски дрожат. Капитан Орехов смотрел сквозь него – не как на человека, а как на предмет, который нужно переместить из точки А в точку Б. В горле пересохло, ладони вспотели.

– Деревенский, ты чего застыл? – прошипел кто-то сзади.

Сашок уже поставил ногу на первую скобу, когда почувствовал тяжёлую руку на плече. Знакомую руку. Он обернулся и увидел дядю Пашу – коренастого мужчину с седыми висками и глубокими морщинами вокруг глаз. Старший прапорщик, механик-водитель, человек, знавший Сашка ещё с тех времён, когда тот только прибыл в часть зелёным новобранцем.

Сашок выдохнул с облегчением. Он не видел дядю Пашу сегодня и даже не знал, что тот в составе группы. Что-то успокаивающее было в его присутствии – словно частичка чего-то надёжного, понятного в этом хаосе.

Дядя Паша не улыбнулся, не сказал привычных шуток. Только сжал плечо Сашка чуть крепче и кивнул на люк. Его глаза – усталые, видавшие слишком много – на мгновение встретились с глазами Сашка.

– Пошли. Тепло. Защита. Отец в аду, – произнёс он тихо, почти шёпотом.

Странные слова, но Сашок почему-то понял их. Не разумом – нутром. Что-то в этой фразе было одновременно обнадёживающим и пугающим. Как давний деревенский заговор, который бабка шептала над заболевшим ребёнком.

Дядя Паша отпустил его плечо и кивнул. Сашок сглотнул и начал спуск. Металлические скобы были влажными и холодными. Он считал их машинально – одна, две, три… Сверху падал тусклый свет, но с каждой скобой становилось темнее.

Спуск оказался не таким глубоким, как представлялось. Всего пять метров, и ноги коснулись чего-то твёрдого. Сашок включил налобный фонарь. Луч выхватил из темноты огромную трубу, уходящую в обе стороны, насколько хватало света. Чёрная, с налётом сажи и ржавчины, она лежала в земле, как гигантская артерия.

В трубе не было бетонного пола – только голый металл, местами покрытый какой-то маслянистой субстанцией. Воздух здесь был гуще, тяжелее, с привкусом железа и чего-то ещё, неопределённого.

Сашок огляделся, привыкая к полумраку. Фонари других бойцов создавали причудливую игру света и теней на изогнутых стенах трубы. Люди выстраивались вдоль стен, переговариваясь вполголоса. Кто-то проверял снаряжение, кто-то просто стоял, прислонившись к холодному металлу, словно собирался с силами перед дальнейшим путешествием.

И тогда он увидел его.

В нескольких метрах от основной группы, в небольшой нише, едва освещённой отблесками чужих фонарей, стоял человек. Он не участвовал в общей суете, не переговаривался с товарищами. Просто стоял, глядя в землю, и курил. Тонкая струйка дыма поднималась вверх, растворяясь в спёртом воздухе трубы.

Сашок невольно задержал взгляд на этом человеке. Что-то в его позе, в том, как он держался особняком, притягивало внимание. Мужчина был не старым, но и не молодым – возраст определить сложно. Лицо осунувшееся, с глубоко запавшими глазами. Но главное – выражение этого лица. Точнее, отсутствие всякого выражения.

Это лицо напомнило Сашку иконы в старой деревенской церкви – такая же застывшая неподвижность, такой же взгляд, устремлённый куда-то за пределы видимого мира. Но в отличие от икон, в этом лице не было святости. Только пустота. Что-то мёртвое.

Человек поднял голову, словно почувствовав чужой взгляд. Их глаза встретились. Сашок хотел отвернуться, но не смог. Глаза незнакомца – мутные, словно затянутые плёнкой – смотрели сквозь него, как будто Сашок был призраком, а не живым человеком.

– Вова, – произнёс кто-то рядом с Сашком. – Из зеков. Мобилизовали прямо из колонии.

Сашок обернулся. Рядом стоял Леха, тот самый, что подбадривал его наверху.

– За что сидел? – тихо спросил Сашок, невольно понизив голос.

– Говорят, за убийство, – Леха пожал плечами. – Но никто точно не знает. И никто не спрашивает.

Сашок снова посмотрел на Вову. Тот медленно докуривал сигарету, зажав её между пальцами так крепко, словно боялся, что кто-то отнимет. Руки его были спокойны – ни дрожи, ни нервных движений. Руки человека, который уже ничего не боится.

Сашок оторвал взгляд от странного зека и посмотрел на остальных. Бойцы притихли, каждый по-своему готовился к спуску в неизвестность. Никто не шутил больше. Даже Миха замолчал, нервно теребя ремешок автомата.

Сержант Петров – коренастый мужик с обветренным лицом – трижды перекрестился широким жестом. Его губы беззвучно шевелились, произнося молитву. Сашок никогда раньше не видел, чтобы Петров молился. На учениях сержант всегда материл новобранцев, не стесняясь в выражениях, а сейчас – будто другой человек.

– Господи, сохрани и помилуй, – едва слышно шептал Петров, прижимая три пальца ко лбу, животу, правому и левому плечу.

Справа от Сашка стоял Димон – молодой контрактник из Сибири. Он смотрел вверх, на крышку люка, через которую ещё просачивались последние лучи утреннего света. Его взгляд был прикован к этому тусклому пятну, словно он пытался запомнить, как выглядит небо.

– Смотри-ка, уже рассвело, – пробормотал Димон, ни к кому конкретно не обращаясь. – А мы тут, как кроты.

Леха, стоявший рядом с Сашком, нервно сплюнул и выругался длинно, витиевато, с чувством.

– Е… ад, что за херню нам впаривают? Какие, на…, подземные лаборатории? Сука, будто из фильма про зомби сюжет сперли.

Никто не ответил. Все знали – вопрос риторический. Приказ есть приказ.

Седой прапорщик Михалыч – самый старый из всей группы – молча проверял фонарик. Его лицо не выражало ничего – ни страха, ни злости, ни смирения. Просто пустое лицо человека, который уже всё понял и принял. Как на казни – когда уже нет смысла кричать или молить о пощаде.

Капитан Орехов спустился последним. Его появление в трубе словно поставило точку в невысказанных сомнениях. Все замолчали. Стало так тихо, что Сашок слышал, как капли воды медленно стекают по стенам трубы, разбиваясь о металлический пол с тихим звоном.

Орехов оглядел построившихся бойцов. Его взгляд скользил по лицам – безразличный, холодный, оценивающий. Не как командир, смотрящий на своих людей, а как мясник, прикидывающий качество туш.

Капитан Орехов коротко кивнул, и стало ясно – пора.

– Первое отделение, вперёд, – произнёс он тихо, но в спёртом воздухе трубы его голос прозвучал с неестественной чёткостью.

Старший первого отделения – Игорь Савченко, кряжистый мужик с седой щетиной – глубоко вдохнул и повернулся к трубе. Его плечи напряглись, будто он собирался нырнуть в ледяную воду. Фонарь на его каске осветил внутренность трубы – чёрную, бесконечную, уходящую во тьму.

Игорь шагнул вперёд. Металл под его ботинками отозвался низким, утробным скрипом. Звук разнёсся по трубе, отражаясь от стенок, становясь глубже, протяжнее – словно сама труба застонала, принимая первую жертву.

Савченко сделал ещё шаг, и ещё. Его фигура, сгорбленная из-за низкого свода трубы, постепенно растворялась во тьме. Луч фонаря плясал по стенам, выхватывая пятна ржавчины и потёки конденсата. Звук шагов становился всё тише, глуше – будто труба поглощала не только свет, но и звуки.

– Следующий, – скомандовал Орехов.

Миха, тот самый шутник, оказался вторым. Его лицо, обычно подвижное и живое, застыло каменной маской. Он перекрестился – быстро, украдкой, словно стыдясь этого жеста. Потом глубоко вдохнул и шагнул вслед за Савченко.

Снова заскрипел металл. Снова разнёсся этот звук по трубе – теперь уже двойным эхом, словно кто-то невидимый вторил шагам Михи из глубины.

Третьим был Леха. Он задержался на мгновение, глядя в темноту трубы, как в пасть чудовища. Потом выругался – коротко, зло – и шагнул вперёд. Его широкие плечи едва не касались стен трубы. Казалось, он вот-вот застрянет, но Леха втянул живот и протиснулся внутрь. Металл под его весом заскрипел громче, протяжнее – словно труба сопротивлялась, не желая принимать его.

Один за другим бойцы входили в трубу. Каждый медлил перед входом – кто на секунду, кто на полминуты. Каждый смотрел в черноту перед собой и думал одно и то же: не выйду. Не вернусь. Это конец.

Но каждый делал этот шаг.

Сашок наблюдал, как его товарищи исчезают во тьме. Кто-то шептал молитву, кто-то сжимал в кармане талисман, кто-то просто стискивал зубы. Труба забирала их – одного за другим, поглощая, как голодное животное.

Очередь медленно таяла. Бойцы один за другим исчезали в зеве трубы, их фонари превращались в тусклые точки света, которые постепенно гасли в темноте. Сашок переминался с ноги на ногу, ощущая, как по спине стекают капли холодного пота. Горло перехватило. Он сглотнул – с трудом, будто проталкивал камень.

Перед ним остался только один человек – Петрович из второго взвода. Старый прапор с седыми висками и шрамом через всю щеку. Петрович перекрестился, пробормотал что-то неразборчивое и шагнул в трубу.

Настала очередь Сашка.

Капитан Орехов стоял сбоку, неподвижный, как статуя. Его взгляд – холодный, оценивающий – скользнул по Сашку.

– Давай, – произнёс он тихо.

Сашок сделал шаг вперёд и замер. Труба раскрывалась перед ним – чёрная пасть, уходящая в никуда. Металлические стенки тускло блестели в свете фонарей, словно влажные от слюны. Сашок вдруг почувствовал, что его тело не слушается. Ноги будто приросли к полу.

Он опустил взгляд вниз, туда, где начиналась труба, и замер. В этой темноте было что-то живое. Что-то дышащее. Сашок слышал это – тихое, размеренное дыхание, не принадлежащее никому из людей вокруг. Оно доносилось из глубины трубы, словно сама тьма дышала, ожидая его.