Сергей Никоненко – Далёкие милые были (страница 42)
Позвонила Анна Гавриловна и попросила прийти в готовившийся к открытию музей А. С. Пушкина на Пречистенке[47]. Назначенный директором этого учреждения Александр Зиновьевич Крейн пригласил Анну Гавриловну вести в музее студию художественного слова. (И хорошо так вышло, что это было ей по месту жительства очень удобно, а Московский Дом пионеров переехал к тому времени на Воробьёвы горы.) Представляю, каким счастьем стало такое предложение для Анны Гавриловны – она безгранично любила великого русского поэта. Мне было поручено выучить несколько строф из «Евгения Онегина», а также прочитать на пушкинском вечере кое-что из переписки Александра Сергеевича.
Перед Новым годом ходили с Ириной в Большой, слушали «Евгения Онегина». Партию Татьяны пела Галина Вишневская. После спектакля долго гуляли по Тверской. Гуляли, гуляли, заглядывая в глаза друг другу…
1961 год. Первого января – денежная реформа. Во ВГИКе – зимняя сессия. На прогон перед экзаменом по мастерству и на сам экзамен студенты со всех факультетов просто ломились – разнесло по институту сарафанное радио о редкостных удачах в актёрских работах на курсе Герасимова. Киноведки с третьего явились чуть ли не в полном составе – красивые, элегантные, ухоженные и чопорные. Про них ещё Пушкин писал:
На этом киноведческом курсе училась племянница Тамары Фёдоровны Эмма Макарова. Поговаривали, что она симпатизирует нашему индонезийцу Шуману (эти смуглые ребята поражали воображение русских девчонок).
Сдал сессию. В начале февраля улетел в Ялту. Режиссёра Кобозева заменили на Довганя. На небольшую роль рыбака-браконьера пригласили Николая Афанасьевича Крючкова. Пуговкин мне как-то рассказал байку, как легендарный Крючков выбирает фильмы, где предлагают сниматься. Откроет сценарий, читает: «Через целину по уходящей за горизонт дороге мчалась трёхтонка. Пыль взвивалась до небес. За рулём – старый шофёр Степан. Пыль наполняла кабину, становилось трудно дышать…»
– Плохой сценарий, – откладывает его в сторону Николай Афанасьевич.
Берёт другой: «По мартеновскому цеху металлургического завода идёт старый сталевар. Прислушивается, как гудит мартеновская печь, как молодые сталевары пробивают лётку. Горячий воздух обжигает лёгкие, становится трудно дышать…»
– Очень плохой сценарий, – бракует Крючков.
В руках у него уже следующий: «В глухом местечке, на берегу водоёма браконьер Жора…»
– Хороший сценарий!
Николай Афанасьевич жил в Ялте в арендованной специально для него квартире. Совсем недавно ему исполнилось пятьдесят – юбилей. Он пригласил всех актёров к себе в гости на уху – и все, само собой, обрадовались. Неожиданно он обратился лично ко мне:
– Мальчугашка Серёга, обязательно приходи. – Подумал, наверное, что, постеснявшись, я не пойду вместе со всеми.
О, какая это была уха! Янтарная! Сколько лет минуло, а я помню её бесподобный вкус. Она была тройной – сваренной из трёх видов рыбы, но и ещё с каким-то особым секретом. Мне в жизни не раз доводилось отведать тройной ухи, но ни одно из этих кушаний ни в какое сравнение с крючковским блюдом не шло.
Во время застолья Николай Афанасьевич в деталях рассказал нам, как отмечали его юбилей в Москве. Самым дорогим его сердцу подарком стал кортик, преподнесённый министром обороны маршалом Малиновским.
В институте мы с большим увлечением продолжили работу над «Лысыми Горами» по роману Толстого. За каникулы Швырёв сделал очень хорошую выжимку из «Войны и мира», так что композиция превратилась в законченное драматическое произведение – такой мини-спектакль минут на тридцать. В него вошли приезд князя Василия и сватовство к княжне Марье.
В сцене, где старый князь обрушился на Алпатыча из-за того, что верный управляющий поспешил и «уже по прешпекту разметать велел» снег, «а то, как слышно было… министр пожалуют…», и чуть-таки не прибил Алпатыча палкой, Юра Швырёв предложил мне сыграть это так, как Герасимов реагировал на зевавшего Жарикова. Борис Григорьев (студент-режиссёр), исполнявший роль Алпатыча, оценил первым:
– Один в один шеф!
На показе Герасимов просто светился от счастья.
– Скажи, пожалуйста, – приступил он к разбору отрывка, – ну, просто ухватили Льва Николаевича за бороду! Как верно выстроены отношения, как легко и весело, сколько правды в словах и движениях! Это торжество человеческого, и я бы добавил толстовского, духа. Толстого вы вот взяли, а Пушкин пока не даётся… В чём тут загвоздка? – это Сергей Аполлинариевич припомнил нашу с Таней Гавриловой сцену у фонтана из «Бориса Годунова».
Пушкин, Пушкин! Я не сдавался. Уговорил Ларису Лужину сыграть Дону Анну из «Каменного гостя», а сам замахнулся на Дон Гуана. Этот опыт закончился анекдотом. Гримируясь для роли, я нарисовал чёрные усики. Начали играть, дошли до момента «разоблачения». Преклонив колено перед Доной Анной, в страстном порыве я рванул на себе плащ со словами:
Из-за резкого жеста я плащом размазал «растительность» над губой. Лужина прыснула:
– Серёжа, не могу с тобой играть – у тебя ус уехал в ухо.
Расхохотались мастера и вслед за ними студенты. А Марина Петровна Ханова, скривившись, процедила сквозь зубы:
– Никоненко, ну, куда тебе, коротышке, Дон Гуана играть?
Ей ответил Сергей Аполлинариевич, веско заметив, что испанцы и латиноамериканцы в массе своей не шибко рослые парни. Да и вот сам-то Пушкин великаном не был, а, скорее, наоборот. И продолжил уже по существу:
– Важно другое: появилась органика в произнесении диалога в стихах, чего не было в предыдущей работе Никоненки и Гавриловой. Совершенно очевидно – растут актёры…
– Я уже на два сантиметра вырос, – вырвалось у меня. – Я уже метр шестьдесят шесть.
Взрыв хохота. Тамара Фёдоровна – до слёз. Не смеялась только бедная Марина Петровна.
В конце февраля у Жарикова день рождения. Родители его уехали, и Женька позвал к себе в гости полкурса. Гуляли по-чёрному: все перепились и свалились у него ночевать, кто где. Наутро ухоженную квартиру невозможно было узнать. И тут гости проявили себя с лучшей стороны: поправив «пошатнувшееся» здоровье, засучили рукава и привели всё в идеальный порядок.
Ялта вызвала на съёмки. В Крыму вовсю весна, и она всё и вся взбудоражила. Смело можно ходить в пиджаках. Кое-кто отважился загорать, укрывшись от ветра за волнорезами.
В первый день по приезде я не снимался, но на съёмочной площадке был – там работал мой любимый Крючков. Хотелось увидеть, услышать его. Николай Афанасьевич охоч был байки травить. Вот одна из них.
– Открывали в Москве корейское посольство. Пригласили меня, Алейникова и Андреева. Торжественная часть, доклад, затем банкет и танцы. А Петька Алейников хорошо танцевал. Боря Андреев в бок толкает его: мол, пойди, потанцуй с корейкой-то. Пошёл Петя, пригласил корейку, потанцевал. Вернулся, Боря спрашивает: «Ну, как корейка?» – и Петя: «Корейка ничего, но грудинки никакой».
Седьмого апреля пошёл поздравлять Марию Гавриловну с днём рождения. Купил тюльпаны и бутылку водки. Иры дома не было. Вручив цветы, поставил, как баянист Слава, спиртное на стол. Мария Гавриловна опрокидывала в себя рюмки не морщась, закусывала мало – в основном курила. Вспоминала молодые годы: как партизанила на Дальнем Востоке, как командовал отрядом её отец, как рано вышла замуж и уже в восемнадцать родила Володю. Поведала про город Благовещенск, где они жили с молодым мужем. Он служил в пограничной части, контролировавшей границу с Китаем, а она работала в уголовном розыске. В начале тридцатых их перевели в Москву, её карьера продолжилась в НКВД. И тут Мария Гавриловна рассказала, как вычистила Сокольнический район от «вшивой интеллигенции», упомянула, как Правительство подарило ей квартиру врага народа – тенора Большого театра Ивана Жадана. Она призналась, что сын её в восемнадцать лет стал отцом и Ирочка – его дочь, а не сестра. А маму её Мария Гавриловна посадила, а собственного сына сослала на Дальний Восток – в те края, откуда сама она и приехала. Ирочку же они с мужем удочерили. Заговорила о своей любви к Сталину и ненависти к Хрущёву. И напоследок рассказала, как её муж, генерал Николай Дмитриевич Мельников, организатор партизанских отрядов на оккупированной территории, совершил самоубийство в её день рождения седьмого апреля 1944 года – застрелился.
Казалось, нет конца и края расстилавшемуся от этой исповеди мраку. У меня волосы на голове шевелились, и хмель совсем не брал. Пришла Ира – усталая. Оставил их с Марией Гавриловной отдыхать, сам – домой. Брёл в полнейшей прострации, в каком-то облаке безысходного ужаса. Хотелось призвать Фёдора Михайловича, но и ему, верно, столько преступлений не снилось. И можно ли вообще определить для них меру наказания? А сколько униженных, сколько оскорблённых… Достоевский, Достоевский…
Четыре дня я был не в себе… И вдруг во ВГИКе раздалось по громкой трансляции:
– Работают все радиостанции Советского Союза, – металл Левитана заставил замереть на месте, – …пилотирует космический корабль гражданин Советского Союза майор Гагарин Юрий Алексеевич.