Сергей Мусаниф – Участь динозавров (страница 12)

— А оно мне надо? — дружелюбно спросил Бунге. — Сами передохнете.

— Что ж, примерно такого отношения я от тебя и ожидал, — сказал князь. — Чем же тогда тебе не угодили эти убийства?

— Моя теперешняя работа заключается в том, чтобы в городе было спокойно, — сказал Бунге. — Убийства этому не способствуют.

— Иронично, — сказал князь. — Ведь раньше ты занимался тем, что сеял бурю.

Бунге пожал плечами.

— Я тоже постарел.

— И что, даже иногда не возникает желания снова шашкой помахать? Впрыгнуть в седло, подать сигнал трубачу, развернуть красные флаги?

— Я пришел сюда не для того, чтобы разговаривать обо мне, о тебе, о славных прошлых временах и России, которую вы потеряли, — сказал Бунге. — У нас есть соглашение, и я хочу, чтобы ты выполнил свою часть.

— Мне ничего неизвестно об этих двоих и том, кто их убил, — сказал князь.

— Выползи в свет, наведи справки, задай вопросы, — сказал Бунге. — Может быть, кто-нибудь что-нибудь слышал. Я же знаю, что у тебя до сих пор есть связи в вашем сообществе.

— Наше сообщество… Что от него осталось, Бруно? Жалкая тень былого.

— Если все так пойдет, то вас останется еще меньше, — заметил Бунге.

— Я задам вопросы, — пообещал князь. — Приходи через два дня.

— Я приду завтра, — сказал Бунге, не делая ни малейшей попытки подняться со стула.

— Говоришь, они оба были молоды?

— Да, — сказал Бунге.

— Ты что-нибудь слышал про «Перо орла»?

— А должен был?

— Может быть, и нет, — сказал князь. — Это новое молодежное движение, оно возникло всего пару недель назад, наверное, поэтому до вашего ведомства информация еще не дошла.

Новые молодежные движения возникали по десятку в год, и так же быстро пропадали, когда на них проходила мода. В большинстве случаев комитет наблюдал за ними, но не вмешивался: молодежи надо было куда-то канализировать бьющую через край энергию.

Принципы, по которым объединялись молодые люди, могли быть самыми разными, и это был не первый случай, когда свое движение пытались создать «бывшие». Как правило, до каких-то радикальных действий все это не доходило.

— Реваншисты? — уточнил Бунге.

— В каком-то роде, — сказал князь. — Юные бездарности, ностальгирующие о том, чего никогда не видели, о величии, которое не застали. Если ты ищешь связи между жертвами, то возможно, что «перышки» сумели завербовать их обоих.

— Сколько их сейчас?

— Несколько десятков, как я слышал.

Мало, подумал Бунге. Если они объединились всего пару недель назад и соблюдают хотя бы минимальные меры предосторожности, нет ничего удивительного, что в Седьмом отделе о них еще не слышали. Но все равно надо сказать своим, что они совсем перестали мышей ловить.

— Кто за ними стоит?

— Не веришь в самоорганизацию молодежи? В мое время человека не воспринимали всерьез, если он не участвовал в парочке тайных обществ.

— И за каждым из них кто-то стоял, — сказал Бунге.

Как правило, кто-то взрослый, достаточно циничный и преследующий цели, которые были довольно далеки от декларируемых.

— Я слышал только одну фамилию, — сказал князь. — Абашидзе.

— Дато? — удивился Бунге. — Он, вроде бы, с две тысячи третьего тихо сидел.

Князь лишь развел руками.

Дато Абашидзе происходил из рода грузинских князей, принадлежал к четвертой категории и обладал не слишком распространенным даром целительства. Он получил медицинское образование, но, по сути, это был мелкотравчатый шарлатан, подрабатывавший на полставки сразу в нескольких столичных больницах. В две тысячи третьем он проходил по «делу врачей», был переквалифицирован в свидетели и отделался легким испугом. С тех пор Бунге о нем ничего не слышал.

В представлении Бунге Абашидзе не тянул на организатора ничего серьезнее петушиных боев, зато видный, представительный, с хорошо подвешенным языком грузин мог послужить кому-то отличной ширмой.

По большому счету, князь и сам был тем еще реваншистом. И то, что он с такой легкостью сдал Бунге новообразованное движение, свидетельствовало, что он совершенно не верит в успех «перышек». Даже не в успех, а в то, что они смогут добиться мало-мальски значимых результатов.

— Что ж, это было небесполезно, — признал Бунге.

— Я сказал, ты услышал.

Даже если новая организация не имеет никакого отношения к смертям Сидорова и Телегина, ее все равно стоило взять на заметку. И выяснить, кто ей руководит на самом деле.

— Есть еще какие-нибудь новости, о которых мне следует знать? — поинтересовался Бунге.

— Вряд ли, — сказал князь. — В основном у нас тихо, как на погосте.

— Поэтому в прошлом месяце мой отдел был завален работой, — сказал Бунге.

— Так это залетные, — сказал князь. — Как сейчас принято говорить, гастролеры. Они ко мне отмечаться не ходят.

— А Абашидзе, получается, зашел и отметился?

— Разумеется, нет. Ему прекрасно известно, что мы птицы разного полета.

— Тогда кто твой источник?

— Я, как ты знаешь, покровительствую нескольким молодым людям, — сказал князь. — Обычное наставничество, житейские советы, все в таком духе. Абашидзе приходил с предложением к одному из них.

— К которому?

— А это имеет значение?

— Не имеет, — согласился Бунге. — Если понадобится, сам выясню.

— Занятно видеть тебя в роли ищейки, Бруно.

— Ты тоже уже не тот, каким был раньше.

Бунге прекрасно знал, каким человеком был его нынешний собеседник в старые времена.

Он был дворянином и офицером, красавцем мужчиной, светским львом и любимцем женщин. Он был грозной боевой единицей, по сегодняшней классификации, которой в те годы еще не существовало, ему была бы присвоена вторая категория.

Сейчас он выглядел столетним стариком, но на самом деле ему было больше.

В смутные годы, когда уже стало очевидно, что дальше драться бесполезно, и война проиграна, он мог бы уехать в эмиграцию, как поступило большинство уцелевших дворян, и осесть где-нибудь в Вене, Париже или Берлине, или, быть может, в Женеве, но он остался.

Заявил, что его род всегда был связан с Россией, и его долг заключается в том, чтобы служить своей стране, несмотря ни на что.

Это поставило его в сложное положение. Уехавшие окрестили его предателем. Новые власти, на словах приветствовавшие такое решение, потому что стране как никогда нужны были военные специалисты, так как внешние враги никуда не делись, напротив, они готовы были воспользоваться неразберихой в стране, чтобы откусить у нее кусок, на деле все равно не могли ему безоговорочно доверять.

Он отказался применять силу рода, что тоже вызвало неудовольствие новой власти, но, по-большому счету, ценен он был не этим. Он был отличником Императорской военной академии, он был кадровым военным, он понимал в тактике, стратегии и логистике куда больше, чем многие новоявленные генералы, и очень быстро сумел адаптировать свои знания к новым условиям. Он служил честно.

Он учил, объяснял, организовывал. Он завоевал авторитет в военной среде, он пользовался заслуженным уважением, но сам уважал немногих и никогда не стеснялся высказывать свое отношение к новому руководству страны. В эпоху большой чистки он попал в лагеря и отсидел там целых семь лет, унесших с собой остатки его молодости и красоты. Он сидел бы там и дальше, но началась Вторая Мировая, и войска кайзера маршем шли по советской земле. Красной армии требовались толковые офицеры, и она была готова брать их где угодно.

А он был готов воевать.

Сначала он командовал ротой штрафбата. Потом батальоном. Искупил кровью, получил полк, почти дошел до Берлина, но в начале весны был переброшен на Дальний Восток и еще полгода участвовал в боях на Квантунском полуострове. После войны еще десять лет командовал там гарнизоном.

Когда сменилось поколение власти, кто-то вдруг вспомнил, что он-то, в общем-то, из бывших, и его отправили в отставку. Он вернулся в Москву, преподавал французский и немецкий языки, но потом его уволили и оттуда. Следующие десятилетия он перебивался временными работами, прыгал с места на место, и, хотя у него и была такая возможность, так и не уехал, заявив, что твердо намерен умереть в России, несмотря на то, во что она, по его мнению, превратилась.

Сейчас он превратился в бледную тень самого себя, и вряд ли кто-нибудь, встретив его на улице, мог бы представить его прежнего. Понять, что за человеком он был.

А был он врагом, причем одним из самых опасных — врагом не только классовым, но идейным и идеологическим, однако, принятыми когда-то решениями заслужил уважение Бунге.