Сергей Мурашев – Путешествие в решете (страница 4)

Лазарь дал по тормозам, запахло жжёной резиной, нас унесло на самую бровку. Трактор съехал с дороги обратно под горку, в которую до этого выбирался, его тянула за собой телега. Обоих мужиков в кабине подкидывало на трясках, а мне казалось, что от злости. Крыша у трактора ржавая, а фар нет. Лазарь пошёл вниз ругаться. Он махал руками, стучал по железному, наверно нагретому, капоту, пинал по колёсам. Он так быстро передвигался, что в своих штанах на помочах казался летающим Карлсоном, мужчиной в самом расцвете сил. Я тоже спустился вниз. Мужики продолжали сидеть в кабине. Один из мужиков – высокий и худой – тёр рукой ушибленную голову и курил. Другой, собственно сам тракторист, натянул на голову кепку, склонился над рулём. У него нижняя губа большая, отвислая, словно обиделся до глубины души.

Наконец Лазарь выдохся, встал ногой на колесо телеги, взялся руками за борт, подтянулся и посмотрел, что внутри.

– Да-а-а. Хороши! – присвистнул он. – Мужики, а не продадите? Хорошую цену дам.

Тракторист сразу ожил. Вылез из кабины, плюнул на двигатель, словно в надежде, что он зашипит, но тот не зашипел. Молча тоже заглянул в телегу.

– Давай продай. Цену хорошую дам. Перегрузим в мою машину – дел не много.

Второй мужик тоже вылез из кабины и тоже заглянул в телегу.

– Непродажные, – сказал он. – Себе везу.

И Лазарь стал торговаться. Похоже, это ему очень нравилось. Он снова походил на Карлсона. Всё поднимал и поднимал цену, но мужик не сдавался. Если уж русский мужик чего-то не хочет, то его с места не сдвинуть. Мне стало интересно, что в телеге, и я заглянул. Там были обычные валуны. Между тем цена уже стала баснословной.

– Я дом подымаю, мне подкладывать надо, – повторял высокий одно и то же и тёр голову, словно она разболелась.

Второй мужик сидел безучастно на земле около колеса. Оба они были пьяные. Вдруг меня осенило:

– А если сейчас за бутылкой сгоняем, продадите?

Губастый второй раз оживился:

– А вон в кустах целая куча.

Мы посмотрели в направлении тракторных следов, ведущих в высокую застарелую траву, и пошли проверить, что там. В ближайших кустах, поросшая крапивой и малиной, в самом деле, оказалась порядочная горка валунов разной величины.

– На поле в своё время собирали, – сказал губастый, причмокивая почти каждое слово. – Чтобы ровно было.

Лазарь, не боясь крапивы и ломая сухой малинник, обошёл вокруг кучу и договорился с мужиками о её покупке. Пока он давал только залог, обещался приехать за валунами через пару недель, теперь же просил погрузить десятка три в машину. Успел съездить и за обещанной водкой.

Когда мы выскочили на дорогу и Лазарь, улыбаясь, помахал мужикам, я спросил, зачем ему это было нужно.

– Наказать хотел! Они теперь ночами спать не будут: «Чего это в Москве так камни подорожали?» Со всей округи в деревню камни свозят. А у меня машину не трясет, она лучше бежит. Камни мне нужны – буду фонтан у дома делать. Я им и заплатил только за работу. – Он подмигнул мне, включил какую-то греческую песню и стал подпевать.

Но Лазарь был неправ: это не он обманул мужиков, а они нас. Они решили, что мы какие-то московские придурки. Доказательством было то, что рассказал губастый за бутылкой, часто причмокивая, словно пробуя вкус водки на языке…

– Как-то весной ехал я из леса. Кольке Дерябину делянку под овёс запахивал. На медведя. Еду. А тут травы такой не было, только-только зеленело. Дорога вся в грязи, я ещё думаю: не выехать будет. Пахнет сыростью и холодом. Небо чистое, летят птицы – гуси, лебеди. На трассе стоит синяя «четвёрка», все двери открыты. Багажник открыт, капот открыт. А на куче камней, на вашей куче, сидит голый парень с длинной палкой во рту. Я ещё думаю, отморозит одно место…

В этот момент мы с Лазарем переглянулись.

– …Сидит этот парень голяком. Я возьми да в ладони хлопни, тот кубарем вниз. На лбу синяк, руку расцарапал. Я думаю, как он ничего себе не оторвал.

«Ты чего?» – говорю. – «Машина сломалась». – «А чего голый?» – «Играю». – «Так ты чего?» – говорю. – «Машина сломалась. Масло, наверное, убежало». – «Масло убежало», – проныл, как он. А сам думаю: «Ничего удивительного. Русская “четвёрка”. Эти наши бэушные машины – чистое решето. То масло убежало, то тосол, то тормозная жидкость. Больше ремонтируешь, чем ездишь».

А он говорит: «Поспал чуток да и пошёл играть», – и палку свою показывает.

«А ну-ка, сбацай!»

Тот как завёл выть.

«Кончай свою панихиду! – говорю. – Масло убежало – худо. Поехали утащу в Степаново, только не по дороге, а напрямую». – И сорвал подснежники, тут росли. Он как увидел – заныл. Ну а что? Если в Степаново ехать, у меня там подруга. А ей надо цветы. Только я по дороге не езжу, по полям, по лесу, напрямую. Трактор не зарегистрирован – заарестуют. Тут-то только через дорогу перескачу – и всё. Как ниндзя.

«За две литры, – говорю, – утяну, только напрямую».

«По лесу?» – спрашивает.

«По лесу».

Я думал, не согласится, а он согласился. Только залез на крышу, на верхний багажник. Сел и собрался играть: «Тащи». Я говорю: «Упадёшь». – «Не упаду».

Он пристегнул себя такими резинками специальными, вещи к багажнику цеплять, и ждёт.

Я Кольку разбудил, посадил в машину, чтоб рулить, и мы поехали. Пока по полю, всё было нормально. А там есть Вонючий Ручей. Сам-то он ничто такое. Весной, правда, разливает. Воняет, конечно, не то слово. Но я думаю, что он вонючим называется, потому что через него не враз переедешь. Ну, я подумал и дал газа. Из-под колёс земля, торф, грязь, палки. Трактор – туда-сюда, виляет его. Едва пролез. Обернулся я назад – а там ужас. Всю машину задними колёсами грязью закидал. Колька в окошко руку высунул, уже лобовое протирает. А этот сидит как негр. Грязевую ванну так принимают. Ну, я думаю, не буду останавливаться. Ну его.

Около деревни наперерез нам бежит Катька Бурачиха, грудями трясёт. Заведующая кафе. Я ей должен две сотни.

«Деньги когда отдашь?» – «Не до денег! Видишь, везу экстремала-путешественника. Играет на всех инструментах».

Она ещё рядышком с машиной подбежала и отстала. А это Степаново, знаешь, там мексиканские страсти кипят. Молодые уходят к старикам, старики – к молодым. Дети не знай от кого рождаются. Колхоз делят на части. Всё как в телевизоре. Я и то долго встречался потихонечку с матерью своего одноклассника.

Ну, приехали в Степаново. Думаю, всё одно машину так не отмыть, надо лопатой откапывать. Взял да и заехал прямо в пожарное водохранилище. А там мелко. Откуда же я знал, что у него полный багажник всякого барахла. Он только выхватил свои эти дудки. Дудки-перделки. Он мне после подарил одну такую. Я её в Степанове сразу и продал. И сейчас ещё один пацан такой есть, дудит.

Машина стоит в воде до порожка, даже взахлёб. Я сразу этого ухаря в магазин за расчётом.

Ольга Тараскова: «Ты кого это мне привёл?» – «Водяного из нашего озера. Душу ему продал», – говорю ей.

Тот ещё подыграл мне, подудел в свою трубу. Ольга закостенела. Я ей рукой около лица помахал, чтобы очухалась. Потом рассказывала, что чуть не родила.

Ключи от машины мы ребятам отдали, чтоб всё отмыли. Он тоже побулькался. Колька принёс ему свои старые штаны и рубаху на мелких пуговицах (у него в Степаново мать живёт). Я в шиномонтаж скатал его. Шиномонтаж в Степанове чуть на отшибе – там, где трасса. И хозяин сам там живёт. Ремонт машин. Сивый сказал, чтоб машину завтра с утра притащили. Только чтоб всё было чистенько, чтоб всё вымыли, а то он не будет возиться. А почему Сивый, не знаю. Сивый мерин. Здоровый мужик, только всё горбатится, покашливает да посмаркивается. Заика ещё.

Когда мы вернулись к пожарному озеру и магазину, около машины уже набралось человек двадцать пацанов. Они сидели на ней, внутри. Я крикнул на них, но этот только махнул рукой – пусть моют.

– Мойте, – говорю, – лучше! Чтоб блестела.

А сам попросил у этого ещё на литру. Он сказал, что денег нету, и подарил одну трубу-перделку. Я её из-за чехла взял, под ружьё. Как раз Бурачиха идёт. Я – в трактор. А она в платье новом, такая баба себе ничего. «Не можете ли вы нам устроить концерт в нашем кафе? Пойдёмте ко мне, расположитесь, отдохнёте, стол уже накрыт».

Ну, мы с Колей сидим, два литра уговариваем. Бурачиха вернулась обратно с тачкой. Пацанов разогнала. Двух заставила все вещи из багажника достать. Нам кулаком погрозила, Колька навёл на неё дудку да плюнул. Как она ушла, пацаны опять набежали, ещё больше. Мы машину на берег вытащили да уехали. А вечером концерт был, но я туда не попал. Рассказывали. Я уж наконцертился. У них там всё как в телевизоре, мексиканские страсти отдыхают. Сам понимаешь, как работы путёвой не стало, делать-то нечего. Раньше работали так работали. В будние дни. Зато в праздники и отдыхали. А теперь всё смешалось, что будни, что праздники – всё серо. Делать-то нечего, вот и куролесина. Это у меня подруга говорит.

А на концерт пришло несколько мужиков, бабы, а в основном старые бабки да пацаны. Ведь концерт! Стульев не хватило, лавок принесли, в проходе народ стоит. Этот путешественник сел на стол. Колька потом всем говорил, что в его штанах и рубахе. Сел и начал дуть. Кто-то послушал-послушал, да и пошёл к стойке за пивом – кафе-то открылось специально для концерта, а так в понедельник выходной день, санитарный. Тут этот как спрыгнет, как завизжит. Ругаться начал. Бурачиха после говорила, что по науке это. Там был тогда Валера – высокий такой, здоровый. Его в армию не взяли по билету. Он на путешественника с табуреткой. Тот ловкий. Я всё удивляюсь: в окно да по лесенке на крышу. Тогда как раз крышу починивали. Залез, лесенку скинул и играет. Валера лесенку поставил, а она его не держит. Он пацанов ловить, те разбежались. Долго ходил вокруг, малинник топтал как лось. После Бурачиха чего-то ему там дала. И ночевал путешественник у неё тоже. А он, оказывается, спит всегда голый. Ну, не может в одежде спать, и всё. Среди ночи пошёл воды попить, или играть, или чего-то. А Бурачиха не так поняла. Захватила его. Она, эта Бурачиха, давно уже хотела забеременеть, мужиков много перепробовала, лечилась, но ничего не помогало. А этот путешественник всегда спит голый. Не может в одежде, снимает. Среди ночи чего-то он пошёл куда-то. Может, воды попить, а может, дудеть. Бурачиха его не так поняла, сцапала. Короче, не знай, чего там было, но она опузатилась, кажись. Её теперь зовут вдовой путешественника. Ночи у нас светлые: пока у этих любовь, пацаны машину завели и всю ночь на ней по Степанову. Гудят, кричат. Я думаю, скоро ли двигатель заклинит. Остановил их: смотрю, масло есть. Одному отдал дудку, правда, без чехла. Велел, чтоб утром машина была у Сивого. Доставили, весь бензин сожгли, как и доехали.