Сергей Мурашев – Путешествие в решете (страница 3)

С одной стороны моего домика были кусты, с другой начинались жилые постройки. На той стороне гладкого озера, с берегами, поросшими жёлтой травой, тоже стояли дома, игрушечные. Вдоль домов ехала машина, поблёскивая окнами. Лодка нашего рыбака была далеко. Она казалась наклейкой, прилаженной к глади стола.

– Вот видите! – сказал Анатолий, и мне показалось, что он плачет. – Что-то я записываю, что-то мне не нравится, и оно проходит мимо, и к чему-то я даже не смею прикоснуться.

Петуня ловко схватился за бутылку и открыл её. С помощью Лазаря появились на столе пластмассовые стаканчики. Анатолий выпил первый безо всяких тостов.

Алёна едва заметно дрожала. А может быть, это я разнервничался.

– Анатолий Сергеевич, а что это за инструмент, на котором вы играете?

– На алюминиевой трубке от пылесоса, – ввернул вдруг осмелевший Петуня. Похоже, энцефалитка, что на Алёне, – его. А сам он надел широкий, выцветший на плечах пиджак из плотной материи. – А мы уже давно тебя ждали. Караулили, когда приедешь. Я специально сюда ходил рыбу ловить. У меня предчувствие.

Я охотник, у меня летом работы нет. А крепко мы тебя ждали. Вся деревня. Еще навалят посмотреть или в магазине пристанут. – Он зыркнул своими чёрными быстрыми глазами, и почему-то сразу поверилось, что он охотник.

Анатолий словно не слышал вопроса Алёны и разглагольствований Петуни. Сидел, молчал и смотрел на озеро. Мы тоже молчали. На той стороне озера, в аккуратненькой издали деревне, кто-то приглушённо кричал, лаяли собаки. Наконец Анатолий очнулся, видимо, он не заметил, что думал несколько минут:

– Я увлёкся этим ещё до армии. В моей коллекции было семь диджей. С собой в путешествие я взял три. Все самодельные: два деревянных и один алюминиевый, походный. Два деревянных я подарил в дороге, с ними тяжело тащиться, а походный не отдам никому. Диджериду один из самых древних музыкальных инструментов Австралии и мира. В него можно выдуть всю свою душу, одновременно выпить красоту мира: туман, воду, озёра, деревья. На нём можно сыграть всё, о чём сможешь. О звёздах, луне, солнце, биении твоего сердца. О Сотворении мира и о его конце. У каждого диджа свой звук. У меня есть один из толстого сука дерева. Внутри он весь изгнил, и мне не пришлось выбирать сердцевину. Снаружи он сук, а внутри пустота. Вот посмотрите.

Он достал свою алюминиевую трубу, отражающую солнечные лучи, положил на стол между нами и стал играть, вибрируя губами.

Я слушал из вежливости, Лазарь наелся и, отвалившись на спинку беседки, смотрел на всё благодушно. Алёна делала серьёзный вид, как у студентки на лекции. Наконец Петуня, наверно минут через двадцать, оглянулся назад один раз, потом второй, быстро разлил по стаканчикам оставшееся и сказал радостно:

– За это надо выпить!

Анатолий явно обиделся. Он и в прошлый раз обиделся на замечание охотника.

– Ну чего? Я всё! Сетки проверил, – крикнул грузный парень, вернувшийся с озера. Его лодка стукнулась бортом о сходни. – Поехали. Или кругом побежите?

Парень был в футболке, под которой бугрились мышцы. Мне хотелось подойти к нему, давно нужен был для рассказов такой тип.

– Анатолий Сергеевич, – заторопилась Алёна, – вы известный писатель, специально приехали в наши края, чтобы пожить, напитаться деревенской силой. Что вы ждёте от этого своего путешествия? – Она приподнялась немного, диктофон упал с колен, отскочила крышка. Одна батарейка угодила в щель мосточков.

– Это ничего, – сказала покрасневшая Алёна.

А я вдруг понял, что они Анатолия приняли за меня. Чтобы не рассмеяться, я пошёл к лодке.

– Как рыбка?

– Да вон, – показал парень лениво в нос лодки.

Там, в специальном отсеке, лежало несколько крупных щук, окуни и мелочь. Пахло прелой травой и мокрой рыбой. Озеро блестело на солнце, белела улыбка парня. Лодка от его мелких незаметных движений покачивалась, тёрлась бортом о сходни.

– А чего писатель-то сегодня голый сидел? – спросил парень, всё ещё улыбаясь. – Петька вчера до чего додознавался, едва отчество нашёл. А то неудобно, обращаться-то как.

Я громко рассмеялся и решил не открывать себя. А зря, благодаря этому прославился бы сначала на район, а потом и на область, что в любое время года в голом виде играю на трубе-перделке. Про эту перделку я узнал позже.

Лазарь подошёл на смех. В отличие от меня, он сразу заметил рыбу:

– Почём продаёшь, друг?

– А ты хочешь купить? – ответил парень, улыбаясь.

– Если куплю, то до Москвы доедет?

– А сколько будете ехать?

– Двенадцать часов.

– В крапиву замотайте, так доедет. Вон у тебя в углу много колосится. Рыбу бери, которая на тебя глядит. – Казалось, парень ловил рыбу от нечего делать и ему некуда было её девать.

Мы взяли двух средних щук и одного крупного окуня. Головы у щук были заломлены, из них медленно уходила жизнь, и они словно таяли и бледнели, теряя цвет на глазах. Колючий окунь оказался ещё совсем живым, и Лазарю пришлось прижимать его ногой к сходням.

– Поехали? Или чего? – крикнул парень Петуне.

Тот пошёл к лодке:

– Последние штрихи. – Он поковырялся носком сапога в куче рыбы.

Алёна уже тоже не слушала Анатолия. Похоже, после того, как упал диктофон, она совсем потерялась и просто не могла слушать. А Анатолий вовсю разговорился. Он, кажется, даже плакал. И так трогательно, как дети, которые просят милостыню. У меня самого защипало в глазах, словно я насмотрелся на яркое солнце или блестевшее от него озеро. Так вчера в бане капли пота пробились и потекли по лицу. Алёна пошла к лодке, и Анатолий лёг на стол, и я подумал, что он замарает рубаху помидорным соком.

До этого я хотел попросить мужиков помочь с разгрузкой машины, но теперь, после того, как взяли рыбу бесплатно, просить было неловко. Они в несколько гребков быстро отплыли от берега, а потом пошли потихоньку. Лазарь всё ещё держал ногой окуня, время от времени ударяющего хвостом. Когда я взял _{его в руки, то сразу} почувствовал его упругую рыбью силу и радостно помахал рукой уплывающей лодке.

Мы нарвали крапивы, переложили ею рыбу, причём делали это так, словно уже готовим какое-то аппетитное блюдо. Пакет с этим блюдом, пахнувшим свежим запахом щуки, завернули дополнительно в тряпку и убрали под пассажирское сиденье кабины, чтобы не забыть.

Когда я пришёл звать Анатолия на разгрузку, он осторожно притронулся кончиками пальцев к виску:

– Голова болит, – и помогать отказался.

Мне пришлось разгружать одному. Лазарь сидел на сходнях спиной к домику и мочил в воде ноги. А может, просто сидел. Во время одного из перерывов, чтобы как-то отыграться на Анатолии, я спросил его:

– Чего ты пишешь-то? Показал бы хоть.

Анатолий лежал на своей постели на столе, укрывшись с головой простынёй. После моих слов он зашевелился, вылез из-под простыни и, опершись на локоть, сказал:

– Дай рюкзак!

Я не двинулся с места.

– Дай рюкзак! – повторил он обиженно.

Я подал. Анатолий достал из него две толстые тетради, протянул мне и снова спрятался под простыню.

Меня удивило, что тетради были исписаны очень плотно. В том смысле, что не было ни абзацев, ни пустых мест – только строчка за строчкой. На обложке тетрадей прикреплены маленькие таблички, на которых номер и несколько каракуль. Такие бывают в архивах. В домике уже всё было завалено вещами, я не знал, куда положить тетради, и кинул их на плиту печки.

Разгружали до обеда. Лазарь не утерпел и стал помогать. Он всё старался подбодрить меня и себя шутками, но выходило – словно ворчит. Анатолий так и пролежал под простынёй. Я хотел согнать, чтобы складывать вещи на стол, но не стал. Он вызывал у меня омерзение. Закрывать дом и выгонять Анатолия я попросил Лазаря. Сам встал в дверях.

– Ну что, Анатолий Сергеевич, поедем или тебя тут _{закрыть? –} спросил Лазарь.

Анатолий зашевелился, поднялся. Ему и вправду было нехорошо. Ошалелые глаза слезились, сам слегка дрожал.

– Может, металлическая пластина в голове излучение ловит, – пошутил он и стал собираться.

Когда всё уже было сделано и мы выехали на дорогу, Лазарь остановился. Показал в зеркало заднего вида:

– Убрать забыли.

Я открыл дверку и поглядел назад. На столе в беседке всё так и осталось после завтрака. Красный пакет тянулся одной ручкой куда-то кверху. Видны были нарезанные помидоры, стаканчики вповалку. И только бутылка, блестевшая на солнце, стояла ровно как свеча. На князьке дома сидела заинтересованная ворона. Я захлопнул дверку и сказал:

– Поехали!

Мы так и не довезли Анатолия до трассы. У небольшого ручейка он попросил остановить. Что-то ему там очень понравилось. Сказал, что доберётся сам. Как только мы его высадили, почувствовалось явное облегчение.

– А чего голый сидел? – спросил я напоследок.

– Не помнил, где одежда. У меня часто так бывает. Не помню ничего, что было, – ответил он серьёзно.

– И то, что в бане вырубило, не помнишь? – спросил в свою очередь Лазарь.

– Не помню.

Лазарь погнал машину и едва не был наказан за это пробитым колесом на одной из ям. Что-то нехорошее чувствовалось в этой гонке: оставить больного человека в лесу было неприятно.

Километров пятьдесят – шестьдесят мы проехали без приключений. Проскочив небольшую деревушку с домами, вплотную поставленными к дороге, едва с ходу не врезались в колёсный трактор «Беларусь», казалось, выползающий на трассу прямо из кустов.