Сергей Мухин – Грибная пора (страница 12)
— Тут немножко, там немножко, — пояснил дед.
Возвращались мы вместе, и около дома нас окончательно доконал внук.
— Дедушка, я еще белые не собрал, сбегаю. — И, поставив свою корзинку, побежал к островку на дороге.
— Опоздал, парень, — пытался остановить его Вадим.— Мы эти елки обшарили, пока ты спал. Вставать надо пораньше.
Мальчик ничего не ответил, даже не посмотрел в нашу сторону и полез внутрь купола, образованного нижними ветками. Пробыл он там недолго и вылез, держа в каждой руке по белому. Нам показалось, что они больше и красивее наших.
— Вот тебе и конкурент! — подтолкнул я Вадима.
Тот стоял ошеломленный и не верил своим глазам.
Как человек любит грибы, так и грибы любят человека. Чем грибов больше, тем жилье ближе. Недаром многие грибники любят старые лесные дороги или поскотины. Где-то я читал, что механическое нарушение верхнего слоя почвы способствует росту грибов. Те же белые, про которые частенько говорят, что они не любят проторенных троп, можно найти и на старых дорогах, и на краю пашни, и на поскотине.
Все-таки молодец этот Вагизов, не испугался снегопада. Резвый грузовичок, на котором спидометр устал показывать километры, остановился и тихонько вздрагивал.
Шофер-то не испугался, а те, что заказывали машину, не пришли. Собралось нас трое: мы с Андрюшкой да чья-то ветхая бабушка. А накануне было столько споров!
— По два человека из семьи, больше не брать, — кричал кто-то.
…Последние дни стояла умильно-тихая погода. Дожди и ветры, бушевавшие до этого, угомонились. Осень будто отступила, и вновь пришло лето — неяркое, усталое. Оно словно присело на краешек земли. Сил разогнать тучи и поднять высоко над головой солнце у него уже не хватало, но все-таки было вполне достаточно, чтобы не подпускать близко заморозки. Пользуясь добротой уставшего лета, земля досыта напиталась густыми туманами и вдосталь напилась прохладных рос. Лишь местами из глубоких и глухих оврагов перед рассветом выходил молодцеватый иней, но подняться из низин не решался.
Тепло еще держится, влаги вроде бы достаточно, однако грибов, за которыми мы собирались ехать, становилось все меньше и меньше. Посланный на рынок разведчик (а рынок — самый верный барометр) принес неутешительные сведения:
— Одни сыроежки, и тех мало. Какая-то тетка при волокла две корзины маслят. Где брала, не говорит
Мы верим в удачу нередко вопреки здравому смыслу и холодной логике. Зачем логика верящему? Набрала же тетка две корзины маслят, значит, и мы можем
И вот в конце концов нас всего лишь трое. Бабку мы посадили в кабину, а сами поднялись в кузов и завернулись в плащи, сразу ставшие тяжелыми от мокрого снега. Мы здорово походили на нахохлившихся ворон, время от времени встряхивались, и тогда это сходство было еще больше.
Вместо пятнадцати минут — обычного допуска на всякие непредвиденные задержки — мы ждем около часа. Но больше никто не подходит.
— Может, поедем?.. — говорю несмело шоферу, рассчитывая, что он откажется.
Я не заметил, что раньше сделал Вагизов: сказал «поехали» или нажал на стартер.
В лесу мы убедились, как прав был разведчик, ходивший на рынок. Мы бережно стряхивали снег с каждой сыроежки, клали их, тонких, промокших насквозь, в корзины, наперед зная, что до дому довезем одну труху. Но клали, потому что брать больше было нечего.
Мы шли по покосам, вытянувшимся вдоль оврага, по местам, где знакомы каждое дерево, каждый бугорок, каждая канавка. Это было почти универсальное место: здесь росли любые грибы и в любое время сезона. С покосов на всякий случай свернули в овраг, избороздили березники и осинники, продирались сквозь мокрый мелкий ельник, снова возвращались на поляны, делали почетные круги вокруг величаво важных сосен — все напрасно. Места, в которых раньше легко наполнялись корзины, сегодня не принесли нам и скромной грибовницы.
А снег пополам с дождем продолжал идти. Он лежал на полянках, в лесу его не было — не только под лапами елей, долго хранящих тепло, но даже в чистом облетевшем осиннике. Снег не мешал нам собирать грибы, их просто не было.
Разумнее всего возвратиться. Но мы решили пройти еще узкой полоской луговины, на которой стояли толстые, узловатые березы. Под ними снег лежал толстым слоем. Последние надежды иссякли. Глаза рассеянно скользили от березы к березе, и вот тут-то я увидел его!
Он стоял на чистом месте посреди поляны между двумя березами и пашней, в этаком своеобразном треугольнике. Стоял, как мне показалось, живой, горячий, и снег на нем не задерживался, а подтаивал, смазывая, словно маслом, его коричневую, выходившую за пределы всяких стандартов шляпу.
В первое мгновение я остолбенел: ноги перестали слушаться. Хотел крикнуть Андрюшке, который огибал березу с другой стороны, и тоже не мог: пропал голос.
Прошло довольно много времени. Мне показалось, что гриб, несомненно белый, заметил мою растерянность и сам шагнул навстречу. Тогда сорвался с места и я. Побежал бегом, будто кто-то другой мог раньше меня поспеть к нему.
Около гриба я опустился на корточки и левой рукой дотронулся до ножки. Не скажу: взял в руки. Обхватить ее и обеими руками было бы невозможно. Я просто дотронулся, как в детстве, бывало, в игре хватались за что-то и кричали: «Чур мое!» Дотронулся и машинально ощупал — ничего подозрительного, ножка вроде бы твердая. Снаружи гриб хорош. Черви в нем завестись не могли, однако время превращает в труху великанов и иными путями.
Я достал из кармана небольшой складной нож, но срезать гриб не спешил. Одно суетливое движение может все испортить.
Не выпуская ножа из рук, ощупываю, глубоко ли сидит грибница. Хочется оставить ее неповрежденной и в то же время снять всю мякоть гриба, не оставляя в земле ничего лишнего. Пальцы пробегают вокруг ножки, нажимают с силой на корень, подобно пальцам врача, который определяет, где больно. Так и хочется спросить:
— Здесь болит?.. А здесь?
Может, я даже спрашиваю, потому что явственно слышу в ответ:
— Нет, не болит.
Так отвечают здоровые.
Тогда я приступаю к операции. Нож легко рассекает волокна, но не может свалить великана: лезвие коротко. Обвожу ножом с другой стороны — гриб все стоит. Лишь после третьего надреза ножка перестала держаться за землю. Срез получился неровным, некрасивым, с углублением в середине. Так бывает, когда перочинным ножом отрезаешь ломоть хлеба от толстой буханки.
Белая, местами мягкая, будто вата, ткань проступает на месте разреза гриба. Ни одного червя, ни одной червоточины, ни трухи. Шляпка тоже достаточно тверда, и мне жаль отрывать ее от ножки. Однако надо убедиться, стоит ли брать гриб, не придется ли дома его выбрасывать. Тогда я решаюсь еще на одну операцию: на нижней, ставшей уже малахитовой, поверхности делаю разрез, ближе к корню, слегка раздвигаю его и убеждаюсь, что и там ткань крепкая, неповрежденная Только после этого кричу Андрюшку.
В корзинке сразу стало тяжело. Казавшаяся безнадежной поездка превратилась для меня в самую радостную. Этот гриб — не просто лучший в сезоне. Это редкостное произведение даже для такой величайшей мастерицы, какой является природа. Недаром и создала она его в столь зрелом возрасте.
Когда мы вышли на тракт, Вагизов дремал в кабине. Я показал ему находку и тут увидел другое чудо: Вагизова подменили.
Он возил нас в лес не раз, видел грибников с полными корзинами мелких, как пуговицы, рыжиков, отборных, величиною с кулак, белых, несравнимых по яркости молодых подосиновиков. Иногда он кого-нибудь похваливал, чаще равнодушно хмыкал, но сам грибы собирал редко: шоферу далеко уходить от машины не полагается. Он работал и с каменным безразличием встречал людей, ради своего удовольствия прошатавшихся день в лесу.
Сейчас Вагизов преобразился. Его твердые скулы округлились, губы дрожат. Он держит на коленях мою корзину и тихонько, как голову ребенка, гладит коричневую шляпу.
— Какой красавец, какой красавец! Сам бы не видел, не поверил…
Впервые я вижу, что Вагизов расчувствовался. Впервые он предлагает:
— Сходим еще в лес? Домой рано, а в машине бабушка посидит… Посидишь, бабушка? — спрашивает он, не дожидаясь нашего согласия.
И вот мы снова бредем по перелескам, в которых были и в которых не были. И, странно, нам изредка попадаются белые грибы, маленькие, крепкие, спрятавшиеся от мороза в землю, упорно стряхивающие с себя снег. Но второго великана, хотя бы отдаленно напоминавшего найденного красавца, нет.
Дома гриб, как букет цветов, решили поставить в вазу: жалко было его просто так взять и разрезать.
Ни одна ваза не подошла. Вместо нее приспособили белую кастрюлю с рыжим кленовым листом. Корень вошел плотно, как пробка в бутылку.
Такой гриб грешно есть одним: зовем в гости друзей. До их прихода гриб стоит в кастрюле на почетном месте, и от него пахнет осенним лесом.
Про этот гриб я вспоминаю часто, особенно тогда, когда что-либо не ладится. Думаю, если идти вперед, миновать самый последний перелесок, то где-то там, на границе возможного, существует такое чудо, которое все равно откроется. Надо только попасть на тропу, на ту единственную, на которой возможны и чудеса, и открытия.