Сергей Миронов – Избранное (страница 4)
«Неужто невдомек, что-это кровь и плоть моя!» — подхватила эстафету та, что сидела на мостках.
«Эх, молодчик! Не будь ты таким балбесом, на серебре бы ел да на атласе спал!» — бросила третья сестра.
«Жемчугом, да златом бы тебя осыпала!» — выпрыгнула из воды четвертая.
«Ну что ж! Пропади ты пропадом! Подавись своей рыбой! — с этими словами огненно-рыжая ундина ударила хвостом так, что обдала Некто М. густой придонной жижей. — Да! А про карандашик свой можешь не печалиться — он те боле не сгодится», — и с хохотом исчезла в глубине.
Прямо к ногам нашего рыболова стали выскакивать из воды увесистые рыбины, пока не завалили его с головой серебристым курганом!
Лишь в сумерках, едва не черпая бортами воду, его перегруженная лодка причалила к мосткам. Можно было не гадать, что хозяйский дом стоял не только запертым на все засовы, но и с захлопнутыми наглухо ставнями.
Всю ночь наш заготовитель потрошил, солил и консервировал свою добычу.
Времени для вяления и холодного копчения уже не было, и пришлось затопить многоярусную хозяйскую коптильню для горячего копчения.
К утру, весь в саже и провонявший насквозь рыбьими потрохами, Некто М. в последний раз захлопнул грузовой отсек своего вездехода.
На повороте, где озорная хохотушка неделю назад показывала ему дорогу, за колесами его фургона придорожная трава распрямилась и встала густой стеной, скрыв навсегда проселок к озеру.
На месте сельского ларька выросли буйные лопухи, а там, где он последний раз заправлялся, паслась, равнодушно позвякивая боталом, одинокая корова, — коровий волоокий желто-зеленый насмешливый прищур!
Всю неделю по возвращении в город он был занят расфасовкой, закладкой на длительное хранение и раздачей скоропортящейся части своего улова.
В его холостяцкой студии стоял такой дух, как в знаменитом рыбном магазине на Невском проспекте, что напротив Большой Конюшенной, не говоря уже о фургоне!
Для близких друзей он устроил пивной фестиваль с обязательной раздачей подарочных пакетов. Потом обзвонил родственников, потом дальних друзей, потом друзей, с которыми не знался уже много лет, пока не пристроил всю рыбу горячего копчения.
Остатки достались бездомным бродягам на паперти Владимирского собора.
На вторую неделю организм запаниковал и обозначил очевидные симптомы, при которых хозяин организма обычно бежал на улицу Стремянную в ближайший кожно-венерологический диспансер.
За приличные деньги здесь можно было круглосуточно сделать анонимный экспресс-анализ, но если прийти на прием к врачу с конкретной жалобой, то тот же анализ делали бесплатно, по полису в течение часа.
Жизнь Некто М. отличалась таким разнообразием, что ему приходилось частенько этим пользовался.
Считая себя хитрее всех евреев вместе взятых, он всегда в таких случаях записывался к самому опытному венерологу — к Двойре Мордехайевне Климаздец, в миру Дарье Михайловне.
Та делала вид, что не догадывалась о причинах его частых посещений и встречала как старого задушевного приятеля, одной и той же фразой, обращаясь не по фамилии, а по профессии: «Дизайней, с вашей мнительностью не хыйен с байишнями колебаться!»
Это была видавшая виды женщина неопределенного возраста, с гвардейскими усами и бакенбардами.
«Так, ойальным сексом занимались?» — спросила она у нашего греховодника.
Пока он что-то мычал из-за ширмы, прикидывая, как бы поуклончивей выразиться, опытный врач продолжила, как бы заранее зная ответ: «А зыйя! Не йекомендую! Пользуйтесь лучше анальным отвейстием, йаз уж вы у нас такой шалун. Лучше вставьте своей майкизе в зад, там в тысячу йаз меньше выйедных микыйобов!»
И расхохоталась с таким же нехорошим прищуром, как у хозяйки озерной гостиницы!
Но на этот раз дело было не в мнительности дизайнера.
Кожа на ногах покраснела и пошла пузырями, мочеиспукание из болезненого перешло в мучительное, пока не прекратилось совсем.
Его мужская гордость распухла, и из достоинства приличных размеров превратилось в конский атрибут для порно-сайтов.
Все это венеролог терпеливо выслушала и шагнула к нашему рыбаку, заслонив собой стеклянный шкаф с блестящими инструментами, похожими на те, что Некто М. видел в музее пыток.
«Что от вас так воняет йибой?» — Дарья Михайловна заглянула под бинты на ногах.
«Ну, Ихтиандый, пыйизнавайтесь, где блудили? — нахмурившись, она уставилась ему в переносицу. — В сейпинтайии или океанайии?»
Она перевела взгляд на шевеление в его трусах. «А, может, с йусалка…» — договорить она не успела.
Оттянув ему трусы, видавшая виды венеролог схватилась за бок и повалилась на никелированный шкаф, отчего все его стеклянные блестящие полки с грохотом посыпались вниз.
Последним упал шитый золотом вымпел «Отличнику здравоохранения СССР».
Посреди этой суматохи Некто М. уставился на свою ногу в том месте, где врач успела размотать бинты.
Под сошедшей лохмотьями старой кожей новая сверкала свежей, блестящей чешуей.
Как ни странно, это нисколько не шокировало его.
Мешал и резал уши отчаянный визг, повисший в кабинете.
Так визжат поросята при кастрации.
Отличник здравоохранения СССР не подавала признаков жизни.
Он оглянулся на медсестру, но та застыла в коматозе за монитором компьютера.
Выходило, что визжал он сам!
Визжал, глядя, как из трусов высунулось то, что раньше было его коньком-горбунком и его чижиком-пыжиком!
Это нечто жадно хватало ртом воздух, растопыривая жабры и отливая серебристой чешуей!
Последнее, что Некто М. увидел, прежде чем лишился чувств, — это как это нечто подмигнуло ему с озорным прищуром желто-зеленых глаз…
А выглядело это все, возможно, вовсе даже и не так!
Мальчик в матросском костюме
Мальчик сидел у стены в полумраке парадного зала.
На коленях разложена старинная карта. Местами, на сгибах, она уже протерлась.
В который раз он водит рукой от одной метки к другой, пытаясь разгадать тайну, заключенную в этих странных знаках.
Порой он отрывается от карты и бросает взгляд на свое отражение в венецианском зеркале.
«Надо бы поправить воротник, — замечает он про себя, — и подтянуть носки!»
Зеркало — его самый верный друг.
Оно огромное, от пола до потолка.
В сущности это большое трюмо в массивной резной раме с затейливым столиком в стиле рококо в основании.
И, хоть оно и потемнело слегка за триста лет, да и позолота облупилась, но зато никогда не обманывает.
Мальчику нравятся эти тихие вечера, когда никто не мешает сосредоточиться над картой.
Просторный старинный особняк поскрипывает дверными косяками и паркетом, поблескивает оконными переплетами и тяжко вздыхает печными трубами.
Прошло уже больше века, а он все никак не может пережить свое унижение и позор.
Его, одного из самых первых и богатейших дворцов Санкт-Петербурга, ограбили догола, как при разбое на большой дороге!
От былой роскоши его убранства осталось лишь то, что не смогли разбить, сжечь, порезать и унести на себе восставшие трудящиеся.
То, что пощадили их штыки и приклады, — это голые стены с колоннами, каменные ступени, массивные люстры, лепнина на потолках, толстые зеркала, чугунные решетки и перила, дубовые двери да несколько каминов с изразцовыми печами.
Завхозы и управляющие череды контор и ведомств, заселявших здание в разное время, усердно крали скудные средства, выделяемые казной на реставрацию памятника архитектуры.
От чего дворец стал похож на косматого, закопченного бродягу, с разводами на штанах, мимо которого проходят, зажав нос и крепко зажмурив глаза.
Со времени своего разорения особняк помнит лишь заплаты на крышах да на трубах самого разного калибра и назначения — от водосточных до канализационных — и проводку кабельного телевидения с высокоскоростным интернетом, во время которой пропали последние бронзовые канделябры, оконные задвижки и дверные ручки.