Сергей Милушкин – Послание из прошлого (страница 44)

— А я за ЦСКА болел…

— Да уж, не повезло тебе, — послышался сочувственный вздох. — Похоже армейцы в этом году тю‑тю. Вылетят из высшей лиги. Когда такое было?

— Да никогда! — отозвался второй.

— В том‑то и дело. Никогда. Но все когда‑то бывает впервые.

— Киселев! — послышался окрик. — Ты где там застрял?

— Все, пока! Пряхин лютует, я пошел.

Витя на цыпочках отошел от двери. Голова у него кружилась. В том числе и от новости о вылете ЦСКА из высшей лиги. Центральный клуб Советской Армии не только не войдет в число призеров, но и вообще вылетит из лиги! Невиданное дело! Когда завтра в школе он расскажет об этом, поднимется невероятный шухер! Он представил вытянутые лица одноклассников и улыбнулся.

«Но кто же победит?» — подумал он, на цыпочках прокравшись к своей комнате.

Впрочем, эта мысль выветрилась из его головы еще до того, как он прикрыл дверь, лег в кровать и укутался одеялом.

— Половина второго, — сказал он шепотом, будто не веря, что уже так поздно, а комната, вопреки времени суток, была залита мертвенно‑бледным серебристым светом.

Витя откинул одеяло, поднялся, подошел к столу, прислушался. Ни звука. Тишина стояла такая, что было слышно, как в десяти километрах на западе прогромыхал и стих товарный поезд.

— Ладно, — произнес Витя. — Последний раз. Обещаю.

Он вставил вилку в розетку, пододвинул колонки к магнитофону почти впритык, накрылся одеялом и нажал кнопку воспроизведения.

Механизм щелкнул и сердце его застучало быстрее.

Сначала, как обычно, послышалось легкое шипение, за ним отчетливый треск, похожий на радиопомехи, а потом, минуту или полторы спустя, когда он с какой‑то грустью и даже обидой подумал, что собеседник его пропал, раздался знакомый голос.

— Привет… шшш‑шш‑шш‑шш… — шипение и помехи сегодня были громче обычного. Вероятно, дело в полнолунии, подумал Витя. Но сам факт, что голос есть, он появился, не бросил его одного, — заставил воспрянуть, повеселеть и даже как‑то подтянуться. — Я получил твою записшшш‑шшш‑шш… Как ты умудрился ее передать? — Мужчина был явно изумлен.

Витя отметил, что голос его собеседника в отличие от первых записей как‑то немного приободрился, стал более свободным и раскованным.

— Какую записку? — шепотом спросил Витя и спохватился, что все равно никто не услышит его вопрос.

— Я должен сказать тебе спасибо за то, что ты сделал. Я знаю, это было очень‑очень трудно. Ты сильно рисковал, но у тебя получилось. Молодец. Сегодня я забрал посылку. Там, в колодце Моцарта, где ты ее и оставил.

У Вити перехватило дыхание и ком встал в горле.

— Забрал? — тихо спросил он, и перед глазами тут же возникла картина, как он с фонариком бежит к колодцу, спотыкаясь и цепляясь ногами за коряги и сорную траву, а рядом… в кустах, будто бы кто‑то есть или ему это мерещится.

— Забрал, — словно услышав его, сказал голос. — Это было непросто. Мне пришлось спуститься туда. На самое дно. Хорошо, что я… то есть… хорошо, что когда‑то я научился лазать по канату на одних руках…

С замиранием сердца Витя слушал эти слова и не мог поверить в услышанное. Где‑то в глубине души, он, конечно же, уже задавал себе этот вопрос, но так и не нашел на него ответ, потому что было страшно.

В колонках опять послышался треск — насколько сильный, что Витя отпрянул и едва не опрокинул магнитофон на пол. Он остановил воспроизведение, отыскал регулятор громкости и сделал тише.

Затем на цыпочках прокрался к двери и прислонил ухо к холодной поверхности. Ни звука. Мама, скорее всего, видит девятый сон.

Он вернулся к столу и еще минут пятнадцать сидел на стуле, вслушиваясь в тишину.

Наконец, когда мама пару раз перевернулась на кровати и пружины под ее весом синхронно скрипнули, он облегченно выдохнул.

Больше нельзя необдуманно рисковать. Каждый шаг, каждое действие, каждый вздох должны быть тщательно продуманы.

Прежде чем снова накрыться одеялом, Витя посмотрел на часы. Они показывали ровно два часа ночи.

Он нажал кнопку воспроизведения и далекий голос, прорывающийся сквозь бездну, продолжил.

— Я должен тебе все рассказать, хотя, думаю, ты уже о многом и сам догадался. Не знаю, как так получилось, понятия не имею. Возможно, это аномалия магнитофона. Может быть, наш дом стоит в таком месте, которые бы назвали червоточиной. Ты скорее всего и не слышал о таких вещах, хотя у Стругацких есть похожее.

— В общем… — мужчина закашлялся, будто не мог заставить себя произнести следующее слово. — Ты вряд ли мне поверишь, но сейчас две тысячи десятый год. Нас разделяет двадцать шесть лет. Это невероятно. Это невозможно. И я прекрасно представляю, что ты сейчас чувствуешь.

Витя приник ухом к теплой и шершавой ткани колонки, боясь пропустить хоть слово.

Одна единственная мысль — «этого не может быть!» — вертелась у него в голове, но рядом с ней, выше и мощнее, отчетливее, звучала и другая: «Но ты же сам все слышишь! Ты думал об этом, но боялся себе признаться! И вот тебе доказательства!»

«Это не доказательства!» — отвечал он сам себе. — «Это полная ерунда! Кто‑то решил подшутить надо мной. Может быть даже… Шершень!»

«Ну‑у нет! Владик на такое никогда бы не пошел. Он бы честно мне все сказал, как есть», — парировал он внутреннего критика.

— Думаю, ты не сразу мне поверишь. Но… — магнитофон опять зашумел, и Витя сделал еще тише. — В общем, я это — ты, только… я в будущем, я тот же самый Витя, но в две тысячи десятом году. Вот. — Мужчина выдохнул с облегчением. — Хочешь доказательства… я знаю, они тебе понадобятся. На внутренней стороне крышки нашего письменного стола я вырезал ножом имя одной девочки. Сказать тебе ее имя?

У Вити затряслись руки. Никто. Никто не мог знать, что летом, когда тоска и желание увидеть Лену стали настолько сильными, что он буквально не знал, как с этим быть, он взял перочинный нож и выскоблил на обратной стороне крышки стола ее имя. И стало немного легче. Теперь, когда он тосковал, стоило протянуть руку и нащупать эти четыре буквы, как магическим образом она словно оказывалась рядом.

— Думаю… теперь ты мне веришь. Про это никто не знал. И не узнает. Это наша с тобой тайна.

— Наша тайна, — тихо повторил Витя.

Он отказывался верить в услышанное, но как не верить, когда все доказательства на руках. Он сейчас многое бы отдал, чтобы нажать кнопку, взять микрофон и спросить: «Ну как там, в две тысячи десятом?»

Иногда, засиживаясь у подъезда на лавочке с кем‑нибудь из ребят со двора или даже с Шершнем, они мечтали — что будет в невероятно далеком двухтысячном, какие их ждут перемены, прилетят ли, наконец, инопланетяне и все такое… Иной раз эти посиделки затягивались до первых звезд и время летело незаметно, а они, воодушевленные воображаемыми горизонтами и возможностями, словно бы и не замечали сгустившихся сумерек и выкатившейся желтой луны, застывшей точно над сеткой баскетбольного кольца. Это было так удивительно и прекрасно…

У Вити сжалось сердце. Неужели со всем этим придется… попрощаться.

И словно в подтверждение его слов, голос сказал:

— Ты должен уговорить маму оставить магнитофон. Я не знаю, как ты это сделаешь… но дело не только в том, что нам нужно о многом поговорить… Хотя и это тоже. Наверняка, ты захочешь узнать… что у нас происходит. Но… — тут мужчина снова задумался и треск из колонок опять стал слишком громким. — Дело в том… — спустя полминуты продолжил он, — что… мы, ты и я… мы можем помочь многим людям. Понимаешь? С некоторыми людьми, которых ты знаешь, произойдут неприятные вещи. Ужасные вещи…

— Лена⁈ — подскочил Витя и произнес ее имя вслух. Он испугался, что мама может проснуться и зажал себе рот ладонью

— Я не могу сейчас тебе сказать, когда и с кем, потому что не все так просто. И для этого ты должен любой ценой сохранить магнитофон. Понимаешь?

Витя почему‑то сразу подумал про Лену и единственный вопрос, который бы он сейчас задал собеседнику, то есть, себе в будущем, касался бы Лены.

С Леной все будет хорошо? Вот что бы он спросил. Он конечно, хотел бы спросить, будут ли они вместе в далеком невероятном две тысячи десятом, но такой вопрос он точно не задаст.

— В субботу состоится чемпионат по легкой атлетике на стадионе Динамо. Я дам тебе несколько результатов, записывай.

Витя схватил ручку и подвернувшуюся тетрадку и быстро записал результаты соревнований.

— В воскресенье класс поедет на Зарницу и там тебе представится шанс… в общем, ты будешь держать ее за руку.

Витя затаил дыхание.

— Она будет не против. Только хочу сказать тебе — наглый второгодник Червяков всячески постарается отбить ее и тебе даже будет казаться, что она оказывает ему больше внимания. На самом деле тебе нужно быть немного смелее. Она побаивается этого Червякова и поэтому ведет себя с ним немного… заискивающе что ли. Опереди его. Когда он будет рядом, кажется, это произойдет возле избушки, где вы остановитесь на небольшой перекус, возьми ее за руку и скажи, что Зенит победит в Чемпионате СССР по футболу. Дальше увидишь, что будет.

— Зенит победит в чемпионате, — прошептал Витя, чувствуя, как мурашки табуном бегут по спине. Кажется, он слышал от милиционеров совсем другое мнение. Значит, эти взрослые и, наверняка, очень умные дядьки из уголовного розыска — ошибаются? Но причем тут Лена? Какое она имеет отношение к Зениту и как ему поможет эта фраза?