Сергей Мильшин – Волхв (страница 12)

– Княже, – начал он медленно, – тут такое дело…

Владислав ободряюще улыбнулся. Давно заметив мысленные метания друга, последние минуты он терпеливо ждал, когда тот решится. Владислав знал, по-пустому Броник не потревожит:

– Говори уже, что там у тебя? Вижу, не просто так мне ветки поднимаешь.

Бронислав вопреки обыкновению не улыбнулся шутке. Вздохнув, заговорил, глядя на дорогу:

– Никифор, слышал я, собирается с твоей дружиной в Коломны наведаться.

Князь коротко обернулся на друга:

– Ну, собирается, так не сейчас же.

– Не надо бы туда ходить.

Владислав нахмурился:

– Ты что же это, язычников поганых пожалел?

Бронислав вернул прямой взгляд:

– Ты меня, Владик, не первый день знаешь. Я за тебя горой в любом твоём деле. Особливо, если оно на пользу земле нашей.

– А это, значит, не на пользу?

Бронислав упёрто тряхнул широкой бородой:

– Я ходить вокруг да около не умею. Не на пользу Руси убийство русичей и княжеству убыток прямой. Поскольку с дыма берём[18]. Третью часть. А после нашей дружины в деревнях одни головёшки. А с них ты фигу без масла и возьмёшь.

Князь сердито прищурился:

– Ты же слышал, что Никифор брешет – язычник, хуже разбойника, и только смерти достоин. А в Коломнах одни язычники и живут. По весне они попа нашего палками выгнали. Такое простить надо, по-твоему?

– Может, и простить. От Коломны княжеству только польза. Сколько они нам по осени муки присылают? На два месяца городу с хлебом жить, это точно. А если посчитать, сколько мёда, мехов, рыбы от них идёт, да какой? Сплошной бело да краснорыбицы. Уничтожим мы Коломны, меньше станет язычников, как ты говоришь «поганых», а вместе с ними и прибыли лишимся. Кто нам её восстановит? Никифор со своей братией, что ли?

Князь мрачно молчал, а Бронислав разошёлся, не замечая недобрых взглядов, которые властитель бросал исподлобья.

– Ты пойми, княже, я не за язычников переживаю, их я, как и ты, на дух не переношу. За княжество душа болит. Наши отцы начали эту войну со староверами, и потихонечку побеждаем мы, с божьей помощью, – Бронислав перекрестился. – Но устал народ от этой долгой войны своих со своими. Даже верные христиане роптать начинают на методы Никифора. Давеча, на площади книги жгли. А какая в них корысть-то? Только то, что деяния предков в них описаны, да премудрости разные, которые наши деды да прадеды собирали. Так я наблюдал, не было на площади одобряющих взглядов. Никому то дело не понравилось.

Тропинка между тем вывернула к заимке – пятистенной избе с пристройками. У конюшни с распахнутыми дверьми фыркали и подрагивали потной кожей рассёдланные лошади Алексея и его подручных. Сами парни, ухватив по клоку сена, натирали верных друзей. Князь с решимостью в глазах обернулся к Брониславу:

– Не трону тебя только потому, что друг ты мне с детства. И много мы с тобой бед видывали, и по малолетству и когда постарше стали. Не подвёл ты меня ни разу ни тогда с разбойниками-язычниками, когда схлестнулись мы с ними на смерть, ни когда в лесу зимой от шатуна дёру давали. А потому скажу тебе, как думаю: ты эти крамольные речи брось. Мне и без тебя крамольников в тереме хватает. И запомни – я язычников поганых прощать не намерен. И Никифор меня в том полностью поддерживает.

– Да твой Никифор, – начал было Броник, но князь предостерегающе поднял руку.

– Всё, больше никаких разговоров, тем паче прибыли мы.

Бронислав покорно склонил голову, от чего широкая борода его сплющилась о крепкую грудь.

– Ну, что вы тут, хлопцы? – князь бросил повод в руки подбежавшего смерда. – Прохлаждаетесь? Так-то вы князя встречаете? – Легко спрыгнув с гнедого, он с мягкой улыбкой оглядел склонившихся в поклоне приближённых. – Ну, будя, будя, не на приёме иноземных гостей, чай, на охоте. А на охоте, да на рыбалке все равны. Правду я говорю? – Он придержал сына Алексея за плечи, заглядывая в синие родные глаза.

– Правда, батя, – тот выдержал открытый взгляд.

– Один ты меня понимаешь, – отчего-то грустно молвил Владислав, и словно очнувшись, отпустил сына:

– Пошли в дом, что ли? Гулять будем.

Глава 6

На сваоре – восходе солнца по самой росе Воинко повёл деда с внуком на капище. Воздух, насыщенный испарением земли, как перед грозой, вдыхался тяжело, будто через льняную прослойку. Несмеян всю дорогу только и успевал вытирать пот, смешанный с раздавленными комарами, на лбу и щеках. Горий же горным туром скакал с камня на камень. Разбежавшись, легко перескочил узкую расщелину, словно пытаясь доказать старикам, что визит к Белбогу сегодня вполне заслужил, во всяком случае, сил у него достаточно на любое испытание. Однако во второй половине пути приуныл и парень. Он ещё пытался шустрить, но уже как-то нехотя, без прежней прыти, то и дело останавливаясь перевести дух. Наконец, выдохшись, занял место за стариком, думая теперь только о том, чтобы не отстать. И лишь удивительно выносливый Белогост, казалось, вовсе не замечал духоты и тяжёлой дороги. Он, походя, выдерживал направление по одному ему ведомым приметам. И, не прилагая видимых усилий, предводительствовал маленьким отрядом, по пути ещё успевая негромко рассказывать о капище. Даже Несмеян, уже бывавший там, давно перестал следить за дорогой и, не будь рядом опытного проводника, заблудился бы.

От хутора до божьих хоромин неблизко – вёрст семь никем не мерянных, да не по тропинкам – давно уже миновали те времена, когда на светлые места силы вели утоптанные стёжки. Теперь и самой худой не держат, стараясь передвигаться по самым дремучим буреломам, каменным осыпям и мшистой чащобе.

Завернув в старый осинник, зашагали ещё медленней. Заваленный гниющими стволами деревьев, он казался непроходимым. Несколько раз перебирались, проваливаясь и путаясь в тонкой жалистой крапиве, через нагромождения поваленных толстых осин. А где-то почти ползли под зависшими над землёй деревьями. Глубокий овраг, перегородивший путь, с опаской преодолели по мощной лесине, брошенной через него. Дальше в прозрачном от жары сосняке двигались уже вольно – под ногами только мох да редкие бруснички.

Воинко, каждый раз старающийся пройти до капища другой дорогой, незаметно для путников кружил по лесу, не хуже лешего. А в тёмном кедраче, за которым начинался крутой подъём, он внимательно проследил, чтобы гости шагали в стороне друг от друга, дважды не наступая на чужой след.

– Наши родноверы сюда теперь только по большим праздникам да посвящениям ходят, – ведун аккуратно отвёл ветку волчьего лыка с редкой завязью. – Рад бы их почаще встречать, да опасно стало. Слышал я, в Новогороде попы недавно капище Перуново разорили, так Перун, рассказывают, обещал отомстить. Люди слышали. А у нас под Синюшным камнем Велеса храм изничтожили. Ведун в засаду попал, похоже, на их стороне какой-то сильный чёрный маг теперь действует – прикрыл своих разбойников кругом невидимым. Нас пока Белбог хранит, слава ему, Всевышнему.

Внезапно остановившись, ведун задрал голову, придержав шапчонку. Высокая скала – Горючий камень, заросший по южному склону ёлкой и сосной, здесь голый, круто вздымался к облакам. Еле угадываемая тропка терялась в гиблых красноватых лишайниках и сыпунах, кривясь меж хаотично накиданными божьей рукой валунами.

Ведун первым шагнул на каменные завалы. Дед с внуком, обдираясь о твёрдые грани и соскальзывая, поспешили за ним. Похоже, Воинко знал здесь каждый уголок. Не глядя, он ставил ступни на единственно верные выступы и впадинки. Горий, как только сообразил присматриваться к ведуну, сразу ускорился, но от Белогоста всё равно отставал. Последние сажени, выбившиеся из сил, они преодолевали почти по-пластунски – тут уже была набита слабая каменистая тропа, увидеть которую, впрочем, изгои не могли – действовало заклятье ведуна.

Несколько раз он останавливался, молча поджидая их – перед светлым местом произносить пустые слова считалось дурным тоном – Белбог рядом, слышит. На вершине обнаружилась широкая площадка, саженей пятьдесят на сто, заросшая низкой бузиной, недавно осыпавшей снежинки-соцветия. Тут же поднималась на десяток приземистых кедров роща, за ней и жило капище. Роща оказалась чиста, ни тебе поваленного деревца, ни каменного завала. А вот и капище. Его окружали густые калиновые кусты, волхвами любимые, тоже отцветшие, которые Воинко лет десять назад, выкопав на террасе внизу, посадил здесь, устроив, таким образом, живую изгородь. За лета кусты разрослись, и сейчас кумир Белбога полностью укрывался за зелёной стеной.

Шагнув в узкий проход, почти незаметный в густой листве, Воинко поманил Донских. Горий впервые попал в капище Белбога. В храме Макоши, что издавна стояло на селе, он бывал частенько. Там же, когда ему исполнилось двенадцать лет, Дары[19] украсили голову парня васильковым венком, символизирующим вступление в возраст, когда мальчику наступала пора получать тайное, неизвестное никому, кроме волхва и его самого, имя. В тот заветный день Гор и узнал его – настоящее, защищённое от наговоров и сглазов.

Войдя через заросший проём вслед за дедом, парень с любопытством огляделся. Капище саженей двадцать в поперечьи. В центре высился болван из потемневшего от времени дуба, в правой руке он сжимал железный пруток. Гор уже знал, Белбог – судия. Искусно вырезанные глаза его смотрели на вошедшего строго и изучающе, будто бог желал понять – натворил ли человек уже чего-нибудь или ещё не успел. В углу чуть пониже торчал второй болван – Чернобог, неразлучный брат и противоположность Белбогу. Его грубо вырубленное лицо выглядело устрашающе.