Сергей Миллер – Палач Бездны (страница 2)
А потом была темнота.
И после темноты – ад.
Глава 3. Система
Михаил всегда считал, что после смерти его ждёт пустота. Ничто. Вечный сон без сновидений. Он не верил ни в рай, ни в ад, ни в переселение душ. Смерть – это конец, точка, финальный занавес. Так он думал. Он ошибался.
Первое, что он увидел, открыв глаза, – красное небо. Не розовое, как на закате, а багрово-красное, цвета свежей артериальной крови. Небо пульсировало, словно огромное сердце, и от этого пульса по всему телу разливалась тупая, ноющая боль. Он лежал на чём-то твёрдом. Камень? Он повернул голову. Да, камень. Чёрный, гладкий, тёплый – словно нагретый изнутри.
– Встань, – произнёс голос.
Михаил сел. Перед ним стояло существо. Оно было высоким – метра три, не меньше – и человекоподобным, но лишь отдалённо. Две руки, две ноги, голова на плечах. На этом сходство заканчивалось. Кожа существа была серой, как пепел, и покрытой мелкими чешуйками. Глаза – жёлтыми, с вертикальными зрачками, как у змеи. А лицо… Лица, в привычном понимании, у существа не было. Только гладкая поверхность с прорезями для глаз и рта.
– Что…за… – начал Михаил.
– Ты умер, – сказало существо. Его голос был странным – многослойным, словно несколько голосов говорили одновременно. – Ты в аду.
– В аду? – Михаил хотел засмеяться озираясь по сторонам, но из горла вырвался только сухой хрип. —С какого перепуга?! Это вроде меня зарезали! Это что шутка? Я жертва!
– Ад не шутит, – ответило существо. – Ад не шутит никогда.
Оно протянуло руку – серую, с длинными когтистыми пальцами – и помогло Михаилу подняться. Михаил принял помощь машинально, слишком ошеломлённый, чтобы сопротивляться.
– Я не понимаю, – сказал он, снова оглядываясь.– Холодный страх замораживал всё внутри.
Они стояли на вершине холма, и Михаил увидел ад.
Он ожидал огня. Ожидал тьмы. Ожидал чертей с вилами, как в страшных сказках, которые мать рассказывала ему перед сном. Но это… это было красиво. Страшно, невозможно, невыносимо – но «красиво». Пустыня простиралась до горизонта, и её цвет был цветом заката – того последнего мгновения, когда солнце тонет за краем мира, окрашивая небо в алый и золотой. Только здесь закат никогда не заканчивался. Он длился вечно – застывший, замороженный, как муха в янтаре. Камни на равнине блестели, словно покрытые инеем. Но это был не иней – это была соль. Соль слёз, понял Михаил откуда-то. Миллионы слёз, пролитых здесь за тысячелетия, высохших и ставших частью земли.
Он шагнул вперёд, и соль хрустнула под ногой – тихо, печально, как хрустит первый лёд на луже.
Воздух пах… странно. Не серой, не дымом – чем-то сладким. Приторным. Запах гниющих цветов, запах меда, забытого на солнце. Красивый запах, если не знать, что он означает.
«Смерть,» понял Михаил. «Так пахнет смерть, когда она перестаёт притворяться.»
Небо над головой было живым. Оно двигалось – медленно, величественно, как движутся тучи в грозу. Только это были не тучи. Багровые разводы перетекали друг в друга, складывались в узоры, которые почти имели смысл. Иногда Михаилу казалось, что он видит лица. Огромные, размытые, состоящие из света и тени. Они смотрели на него с небес – не злобно, не угрожающе. Просто… «смотрели». С интересом. С терпением.
«Мы подождём,» говорили их взгляды. «У нас есть время. У нас есть вечность.»
На горизонте поднимались горы.
Они были чёрными – единственное, что не было красным в этом мире. Чернее ночи, чернее угля, чернее самого понятия «чёрный». Они поглощали свет, не отражая ничего. Их вершины были острыми, как ножи, и казалось – протяни руку, порежешься, даже отсюда, за много вёрст. Между горами что-то светилось. Жёлтый огонь, мерцающий, как свеча на ветру. Михаил смотрел на него, и огонь мигнул.
«Мигнул.» – Это был глаз.
Что-то сидело между горами. Что-то настолько большое, что горы казались валунами у его ног. Оно смотрело на Михаила – одним глазом, жёлтым и холодным, как зимняя луна. Смотрело и ждало.
«Чего ждёт?» – подумал Михаил.
И понял: его.
– Идём, – сказало существо рядом с ним.
Михаил не мог пошевелиться. Красота этого места держала его – страшная, неправильная красота, от которой хотелось одновременно плакать и смеяться. Это было совершенно. Совершенно в своём ужасе. Каждый камень, каждая тень, каждый отблеск света – всё было на своём месте. Всё было «задумано» таким. Кто-то создал это место. Кто-то вложил в него… любовь? Нет, не любовь. Что-то другое. Что-то, для чего у людей не было слова.
– Идём, – повторило существо.
Михаил сделал шаг.
Соль хрустнула под ногой. Небо вздрогнуло. Далёкий жёлтый глаз мигнул снова. И где-то в глубине гор – там, где не было ничего, кроме тьмы и ожидания – что-то улыбнулось.
– Понимание придёт, – сказало существо. – Пойдём.
Они шли долго. Время здесь текло странно – то растягиваясь, как жвачка, то сжимаясь до единственного удара пульса. Михаил не чувствовал голода или жажды, не чувствовал усталости в ногах, но чувствовал что-то другое – тупое, давящее чувство неправильности. Словно всё его существо протестовало против этого места. «Это не правильно».
Наконец они пришли.
Город.
Михаил почувствовал его раньше, чем увидел.
Сначала – запах. Тяжёлый, сладковатый, с металлическим привкусом на языке. Запах крови, которая никогда не высыхает. Запах пота, пропитанного ужасом. Запах чего-то горелого – не дерева, не плоти, чего-то другого. Может быть, так пахнет, когда горит надежда.
Потом – звук. Далёкий гул, похожий на шум прибоя. Только волны здесь состояли из голосов. Крики накатывали, разбивались о невидимые берега, откатывались – и накатывали снова. Бесконечный прибой агонии.
И только потом – зрение.
«Это не должно существовать,» подумал Михаил. «Ничто не должно быть построено так.»
Но город существовал. Вопреки логике. Вопреки эстетике. Вопреки самому понятию «существования».
Он вырос из красной пустыни, как опухоль вырастает из здоровой ткани – захватывая, пожирая, превращая всё вокруг в себя. Там, где заканчивалась пустыня и начинался город, не было границы. Песок просто становился камнем. Плавно, органично, словно это было одно и то же вещество в разных состояниях.
Может быть, так оно и было.
Башни.
Михаил считал их – досчитал до сорока и сбился. Они множились, раздваивались, сливались друг с другом. Некоторые были тонкими, как иглы – чёрные спицы, пронзающие багровое небо. Другие – массивными, приземистыми, похожими на огромные надгробия. Третьи – закрученными, как рога невообразимого зверя.
И на каждой – фигуры.
«Они были людьми,» понял он. «Когда-то.»
Теперь они стали частью архитектуры. Вплавлены в шпили, вросли в карнизы, превратились в водостоки, из которых вместо воды текло что-то чёрное и густое. Их лица – там, где лица ещё можно было различить – выражали оттенки страдания, для которых в человеческом языке не существовало слов.
Боль-которая-длится-вечно.
Ужас-который-не-позволяет-сойти-с-ума.
Отчаяние-которое-уже-не-надеется-даже-на-смерть.
Михаил заставил себя отвести глаза.
Стены.
Они окружали город непрерывным кольцом – высокие, гладкие, отражающие тусклый свет неба, как чёрное зеркало. И на этом зеркале – картины. Нет, не картины. Барельефы. Но такие детальные, такие живые, что казалось: протяни руку – и коснёшься тёплой плоти.
«Не касайся,» сказал инстинкт. «Никогда не касайся.»
Он смотрел.
Видел, как человеку медленно – так медленно, что глаз едва улавливал движение – срезали кожу тонкими полосками. Палач работал ножом с любовью ремесленника. Жертва смотрела на это с выражением, которое вышло за пределы боли. За пределы всего.
Видел, как женщину заставляли есть что-то. Что-то, что было частью неё самой. Её глаза были открыты, и в них стояли слёзы – каменные слёзы, стекающие по каменным щекам.
Видел, как детей…
«Нет.»
Михаил закрыл глаза. Потом открыл. Барельефы никуда не делись. Они продолжали свою работу – медленную, тщательную, бесконечную.
И они двигались. Едва заметно, на грани восприятия – но двигались. Лезвие, занесённое над жертвой, опускалось. Медленнее, чем растёт дерево. Медленнее, чем движутся континенты. Одно движение ножа длилось столетие. А потом – снова вверх. И снова вниз.
Вечность, вырезанная в камне.
«Это и есть ад,» подумал Михаил. «Не огонь. Не черти с вилами. Просто это. Страдание, возведённое в искусство. Боль, ставшая архитектурой.»
Ворота.