Сергей Миллер – Каменное Сердце (страница 3)

– Бррр… – Кожа под воротником куртки пошла ледяными мурашками. Олег медленно, словно боясь спугнуть невидимого наблюдателя, повел головой, вжимая ее в плечи. Пусто. За спиной не было никого, лишь тихо шелестели сосны. Но ощущение взгляда – тяжелого, буравящего затылок – никуда не делось. Он начал поворачиваться обратно, и в этот миг его чутье, этот внутренний компас на беду, резко дрогнуло и замерло. Привычный звон в голове, и в следующее мгновение ощущение рассеялось, будто его и не было. Олег узнал этот сигнал. Так было всегда, когда поблизости, в зоне досягаемости, находилось нечто – вещь, след, отголосок, – связанное с преступлением. Не думая, он подчинился этому немому приказу и побрел вдоль хлипкого забора из сетки-рабицы. Ноги сами несли его вперед. Он двигался, словно ведомый на невидимом поводке, спотыкаясь о выпирающие корни деревьев, не замечая ничего вокруг, его сознание отключилось, уступив место чистому инстинкту сыщика.

Оцепенение спало так же внезапно, как и нахлынуло. Олег мотнул отяжелевшей головой, возвращаясь в реальность. Он стоял у забора, за которым начинался лес. Земля под ногами, все еще зеленая, упрямая трава, не желавшая сдаваться осени…

– Стоп, – прошипел он сам себе. – Не суетись.

Он заставил себя остановиться и медленно, методично начал сканировать взглядом пятачок земли, куда его привело чутье. Раз. Другой. Третий. Ничего. Абсолютно ничего. С глухим раздражением Олег опустился на колени и запустил пальцы в холодную, сырую траву, прочесывая ее, словно пытаясь наощупь найти то, что отказались видеть глаза. Пять минут он ползал так, как заблудившийся в лесу зверь, ищущий свою нору. Он представил, как нелепо это выглядит со стороны, и кривая усмешка тронула его губы. Оглядевшись – вокруг по-прежнему ни души, – он с хрустом поднялся на ноги.

– Что ж, нулевой результат – тоже результат, – философски заключил он, скорее для проформы, чем всерьез, и развернулся, чтобы уйти.

Прямо перед ним, словно вытканная из самого воздуха и тишины, стояла старушка. Белоснежный платок, озарявший мягкие, изрезанные морщинами черты лица. Легкая, почти неземная улыбка и совершенно смиренный, потухший взгляд. От полной неожиданности Олег дернулся назад, едва не потеряв равновесие.

– Здравствуйте, – выдавил он после затянувшейся паузы, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

– И тебе здравствовать, мил-человек, – ответила она тихим, напевным голосом, от которого ему стало еще более не по себе.

– Я, вообще-то, из милиции, – пробормотал он, ощущая себя грубым, чужеродным предметом рядом с этим воплощением святости и покоя.

– А я, мил-человек, ничего не видела. И говорить мне нечего, – неожиданно, но без тени враждебности заявила старушка.

– То есть как? – Олег окончательно растерялся. – Я ведь даже не спросил еще ничего!

– В трапезной я была в то время, помогала, – все с той же невинной простотой произнесла она, будто заранее отвечая на заготовленный, но так и не заданный вопрос.

– А… понятно. Но все же, позвольте один вопрос. Что вы, как люди верующие, думаете о таком? Убийство на святой земле… Для вас это просто преступление или нечто большее? Какое-нибудь… осквернение?

Старушка медленно повернулась к куполам церкви, подняла к небу выцветшие глаза и размашисто, истово перекрестилась трижды, сопроводив это глубоким поясным поклоном.

– Упаси и сохрани нас Господь!

– Значит, это оскверняет место?

– Силы зла, милок, они повсюду проникают, но святости места порушить не могут. Бессильны они перед Господом, как тьма перед солнцем.

– И никаких особых обрядов вы проводить не будете?

– Нет. Когда подойдет время, обойдем крестным ходом, как положено, и всё. Тебе бы с батюшкой нашим поговорить, он подробней растолкует. – Она на миг замолчала, и ее взгляд стал далеким и жестким. – Бывали у нас времена, когда священников от самого алтаря брали и здесь же, во дворе, к стенке ставили. Так что земля эта ко многому привыкла.

Она словно заглянула в прошлое, и голос ее стал суше, почти бесстрастно перечисляя факты, ставшие для нее частью священной истории.

– Да и в Оптиной пустыни, помнится, в девяносто четвертом. На саму Пасху. Убили трех иноков. Сначала двоих, что звонили к праздничной службе. А когда третий, иеромонах, пошел глянуть, почему колокола замолчали… заклали и его. – Она снова, медленно и весомо, осенила себя крестным знамением, глядя поверх Олега на купола. – Мученический венец приняли. Бог их принял в свои обители, а убийцу ждет геенна огненная. В том и есть наша Вера. И другой не будет.

Олег почувствовал, что разговор зашел в полный и абсолютный тупик. Он, со своим чутьем, логикой и уставом, оказался на чужой территории, где действовали иные законы – незыблемые, как сама вечность. Спорить с этим было все равно что пытаться арестовать ветер.

– Спасибо вам. За всё. До свидания, – он вежливо кивнул и развернулся к воротам, чувствуя себя обезоруженным.

– С Богом, милок, – тихо донеслось ему в спину. Он почти физически ощутил, как она перекрестила его удаляющуюся фигуру. И этот жест, невидимый и невесомый, почему-то заставил его замедлить шаг.

– Ты здешний? – неожиданно прозвучал ее голос, уже совсем другой – обычный, человеческий.

Он обернулся, удивленный этой резкой сменой тона.

– Да.

– Заходи почаще. Просто так. Душе легче будет.

– Обязательно, – почти машинально ответил он.

И тут выражение смиренной святости слетело с ее лица, сменившись знакомым, властным взглядом любой деревенской бабушки, которая сейчас будет отчитывать непутевого внука.

– И руки-то из карманов вынь! Не по-людски это, на святом месте!

Олега прорвало. Это было так неожиданно, так просто и по-человечески, что вся тяжесть последних часов, всё мистическое оцепенение и профессиональное напряжение вдруг слетели с плеч. Он засмеялся – искренне, громко, как не смеялся уже очень давно.

– Всё! Понял! – Он выдернул руки из карманов своей потертой куртки и в шутливом жесте раскинул их в стороны, словно сдаваясь.

Потом, все еще улыбаясь до ушей, он направился к выходу, но уже совсем другой походкой – легче, свободнее. Он проиграл этот раунд, но, как ни странно, был этому только рад.

***

Взгляд из-за занавески

Агафья видела, как подъехал этот серый уазик с синими номерами— старый, рычащий, как раненый медведь. Она знала такие машины; на них ездят не начальники, а те, кто работает «на земле». Те, кто ищет. Она отложила горсть сухих трав, которые перебирала для церковных сборов, и прижалась к пыльному стеклу окошка в хозяйственной пристройке.

Человек, вышедший из машины, ей сразу не понравился. Не потому, что злой или грубый – нет. В нем была какая-то хищная усталость, опасная сосредоточенность. Он не просто осматривал двор, он его «вдыхал». Агафья видела, как он прошелся, как потрогал выскобленную добела скамью. Видела, с какой тоской и злостью он огляделся, поняв, что все следы уничтожены.

А потом началось странное. Он пошел вдоль забора, но не как обычный человек. Его вело. Агафья, прожившая семьдесят лет между молитвой и предчувствием, сразу это поняла. Его вело не зрение, а то, что они здесь называли «памятью места». Скверна, оставшаяся на земле, тянула его к себе. Когда он опустился на колени и стал шарить руками в траве, у Агафьи зашлось сердце.

Она видела, «что» он ищет. И знала, что он почти нашел.

На самом деле, когда они с отцом Виктором и трудником Семеном убирали территорию после того, как милиция сняла оцепление, они нашли нечто. Не улику в мирском понимании – не нож, не гильзу. Это был маленький, сшитый из черной кожи мешочек, из которого торчала сухая куриная лапка. Отец Виктор, увидев это, побледнел и велел Семену не трогать находку руками, а взять ее лопатой и немедля бросить в печь в котельной.

Именно туда, к той части забора, за которой находилась котельная, и вело этого милиционера. Его чутье было звериным, почти нечеловеческим. Он не нашел мешочек, потому что его давно пожрал огонь. Но он почувствовал остаточный след, эхо обряда, который здесь провели.

Поэтому Агафья вышла. Она не могла позволить ему копать дальше. Это их земля, их беда и их грех. Мирские власти здесь ни к чему. Они принесут только грязь, допросы, осквернят имя батюшки и напугают прихожан. Они будут искать убийцу, а здесь искали нечто большее – причину, по которой зло смогло пустить корни на святой земле.

Она накинула на голову свой самый чистый, самый «богомольный» платок, сотворила на лице выражение смирения и вышла к нему, бесшумно, как тень.

Ее ответы были стеной, выстроенной из полуправды и веры.

***

«Милая старушка», – с кривоватой усмешкой признался себе Олег, подходя к своему «Боливару». Он уже взялся за холодную ручку двери, но остановился. Что-то не давало покоя. Эта женщина, со своей верой, похожей на гранитную скалу, выставила его, опера, за порог собственного расследования. Унизительно, но по-своему поучительно. И все же… что-то осталось недосказанным, недочувствованным. То самое чутье, что привело его к забору, теперь тихо зудело под кожей, требуя реванша.

Он бросил уазик и пошел обратно, но уже с другой целью. Обогнуть территорию церкви и подойти к тому самому месту с внешней стороны.

Когда до цели оставалось пара шагов, что-то в траве у самой земли хищно блеснуло, поймав тусклый солнечный луч. Олег замер. Наклонился, протянул руку сквозь ячейку сетки-рабицы. Сердце стукнуло чаще, разгоняя по венам азарт охотника.