Сергей Миллер – Каменное Сердце (страница 2)

Дверь за начальством закрылась. Оставшись один, Чурсинов швырнул папку на обшарпанный стол и тяжело опустился на скрипучий деревянный стул. Секунду он сидел неподвижно, но беспокойство тут же сорвало его с места. Он пересек кабинет и одним резким движением распахнул тугую, массивную фрамугу. Морозный воздух с шумом ворвался внутрь. Образовавшийся вихрь с грохотом захлопнул входную дверь, а со столешницы, словно стая вспугнутых птиц, взметнулись и закружились в воздухе листы бумаги.

Высунувшись по пояс на улицу, Олег жадно глотал стылый воздух, щурясь на холодное, низкое солнце.

– Ну что ж, заманчиво и интересно, – проговорил он вслух, и сарказм капал с каждого слова. – Надо ехать. Еще раз, в тишине. Осмотреть место.

Он всегда так делал. Ему нужно было остаться с местом один на один, чтобы услышать то, что шептало ему его звериное чутье, понюхать, как говорится, сам воздух. Мало ли.

Он не удержался и широко, до слез, зевнул. Чтобы хоть как-то сводить концы с концами, приходилось по ночам сторожить ферму в дальнем поселке. Работа неофициальная, но начальство закрывало глаза – иначе из органов давно бы разбежались все, кто еще мог стоять на ногах.

– Да-а-а-а… – протянул он и покосился через плечо на тощее, неподшитое поисковое дело, сиротливо лежавшее на столе. Всякое желание куда-то ехать тут же испарилось. С портрета на стене на него, казалось, сверлил осуждающим взглядом отец-основатель «мистического отдела» ОГПУ Глеб Бокий, не одобряя такого халатного отношения к службе.

Портрет Глеба Бокия на обшарпанной стене кабинета Чурсинова был не просто старой, выцветшей фотографией. Это был своего рода иконостас из одного святого, понятного лишь посвященным. Для большинства людей, даже в погонах, это было просто лицо из учебника истории – еще один функционер расстрельной эпохи. Но для Олега, этот человек с колючим, пронизывающим взглядом был чем-то неизмеримо большим. Он был символом. Он был главным алхимиком и мистиком Лубянки. Это был человек, который, по слухам, искал не просто вражеских шпионов, а ключи к тайнам мироздания. В возрасте Чурсинова он уже, снаряжал экспедиции на Кольский полуостров в поисках древней Гипербореи. Он пытался поставить на службу государству телепатию, ясновидение и психотронные технологии, искал мифическую Шамбалу и ее сверхзнания.

Именно поэтому его портрет висел здесь, в этом убогом сельском кабинете.

Бокий был антитезой той самой ненавистной «бумаге», что съедала жизнь Олега. Он олицетворял оперативную работу как высокое искусство, почти магию, где интуиция, неортодоксальное мышление и звериное чутье ценятся выше идеально заполненного протокола. Он был тем, кто искал истину, а не проставлял галочки в отчете. Глядя на него, Чурсинов вспоминал не о системе, а о призвании. В этом мире беспредела Бокий был его личным святым покровителем всех тех, кто «нюхает воздух» и видит человека насквозь.

Бокий был мрачным пророчеством и знаком высшего профессионального цинизма. Его судьба была идеальной иллюстрацией главного закона системы: она неблагодарна. Она использует тебя до последней капли, а потом выбрасывает, как отработанный материал. Бокий, один из архитекторов этой машины, был ею же и перемолот – расстрелян в 37-м как «враг народа». Для Чурсинова, который сгорал на работе, лицо Бокия было немым подтверждением: «Не жди благодарности. Не жди справедливости для себя. Эта машина безлика. Она заберет всё». Это была горькая ирония, понятная лишь тем, кто заглянул в бездну по долгу службы.

И наконец, портрет Бокия был знаком принадлежности к негласному ордену. В каждом ведомстве есть свои герои для парадных портретов, а есть – для внутреннего пользования. Дзержинский – для фасада, для красного уголка. Бокий – для тех, кто в теме. Это был пароль, отличавший «своих» – тех, кто понимал, что настоящая работа делается не в кабинетах начальства, а на земле, часто на грани и за гранью закона. Это был символ касты оперативников, наследников не устава, а древней традиции сыска, где цель оправдывает любые, даже самые мистические средства.

Так и висел Глеб Бокий в кабинете Олега Чурсинова – наполовину икона, наполовину приговор. Святой покровитель и призрак его собственного будущего. Он был вечным напоминанием о том, что путь настоящего сыщика – это путь в один конец.

Закрыв окно, Олег медленно обошел стол. Упершись руками в столешницу, он снова вгляделся в копию фототаблицы. Это была его земля, но он так и не осмотрел место по-настоящему. Выезжал, конечно, но в той толпе сосредоточиться было невозможно, а потом закрутила бумажная карусель…

Он уже десятки раз просматривал эти снимки, и каждый раз где-то в солнечном сплетении завязывался тугой, холодный узел. Чувство, которому он не мог дать имени. Почему такое странное оружие? Почему в «таком» месте? Пару лет назад он бы уже все облазил, обнюхал и на зуб попробовал…

– Главное – «на́чить»! – внезапно в нем что-то щелкнуло. Голос прозвучал с неожиданной решимостью, передразнивая манеру речи великого «перестройщика».

Он сдернул с дверцы шкафа, служившей вешалкой, старую, но все еще крепкую кожаную куртку и выскочил из кабинета. Плотно не прикрытая фрамуга снова распахнулась, и наглый сквозняк еще раз прошелся по столу, сдувая последние бумаги на пол.

Чурсинов быстро миновал коридор, сбежал по лестнице и на секунду замер у стенда «Их разыскивает милиция». Вчера по телевизору сообщили о ликвидации очередного «борца за освобождение чеченского народа». Олег достал ручку и вдумчиво, почти каллиграфически, подрисовал траурную ленточку на портрете полевого командира, а по-русски – просто бандита. Редеют ряды. Он окинул взглядом бородатые рожи. Большинство уже были «награждены» такими ленточками, и это не могло не радовать.

Этим мрачным удовлетворенным жестом он словно поставил точку. Олег развернулся и, не оглядываясь, зашагал по гулким коридорам. Резкий удар его ботинка о железную обивку входной двери, и вот он уже на улице, во дворе отделения. Морозный воздух после душных помещений ударил в лицо, заставив на миг зажмуриться.

Прямо перед ним, ввалившись на правый бок и подслеповато глядя на мир круглыми глазами-фарами, стоял его верный «Боливар». Ржавчина на бортах УАЗа проступала сквозь облупившуюся краску, словно старые, плохо зажившие шрамы. Для кого-то – четырнадцатилетняя рухлядь, по милицейским меркам – давно списанный ветеран. Для Олега – боевой товарищ. Он подошел и по-свойски, по-дружески хлопнул ладонью по холодному капоту.

Ключ в зажигании. Секундная пауза, и салон наполнился знакомым, утробным рыком. Двигатель запустился с первого раза, надежно и честно. По губам Чурсинова скользнула редкая кривоватая усмешка. Короткий скрежет коробки передач – вечная жалоба старика, – и УАЗ, качнувшись, медленно тронулся в путь.

Пусть на трассе его обгоняли даже потрепанные «Жигули», Чурсинов этого не замечал. Его стихией было бездорожье, там, где лощеные импортные джипы беспомощно вязли в грязи, «Боливар» упрямо пер вперед, как старый солдат, не знающий слова «невозможно». За одно это его стоило уважать. Олег же его просто любил.

До новой церкви было рукой подать, от силы пять километров. Через четверть часа «Боливар», недовольно фыркнув, замер у высоких бревенчатых ворот. Заглушив мотор, Олег вывалился из кабины и полной грудью втянул чистый, смолистый воздух.

Слева на воротах – аккуратное, распечатанное на принтере расписание служб. Справа, приколотый канцелярской кнопкой такой же лист, отпечатанный казенным шрифтом «Просто толкни и входи». Совет казался до абсурда простым. Олег протянул руку и толкнул. Массивная створка без малейшего скрипа поддалась, открываясь внутрь на идеально смазанных петлях.

Он шагнул на территорию церкви. Тишина, нарушаемая лишь шепотом ветра в молодых соснах. И ни души. Скамья, место трагедии, стояла там же. У Олега мелькнула мысль, что ее должны были выкорчевать, сжечь, стереть с лица земли как проклятую метку. Но нет. Она была на месте, только отскобленная до болезненной, стерильной белизны дерева. Пожухлая трава вокруг была тщательно прочесана граблями, оставившими на земле аккуратные параллельные борозды. После такой зачистки найти здесь хоть что-то было так же реально, как отыскать иголку в выжженном стоге сена.

Олег с разочарованием тяжело опустился на холодные доски и раскинул руки по спинке. Ветер гулял в кронах, выдувая из головы обрывки мыслей и служебную муть.

«Здесь и правда покой…» – пронеслось в голове, сбрасывая оцепенение. Он тут же усмехнулся своим мыслям. Главное, чтобы покой не оказался вечным, как у Незваного. Олег невольно напрягся, его взгляд сквозь прищур стал жестким и цепким, сканируя пустое пространство.

Но его чутье молчало. Внутренний камертон, который он всегда пытался настроить на месте преступления, не издавал ни звука. Место было немым. Он встал, еще раз обошел все вокруг, заглядывая под кусты, вглядываясь в следы на земле – пусто. Абсолютно пусто.

Разочарованно выдохнув, Олег развернулся и медленно побрел к воротам. И в этот момент его пронзило. Это было не предчувствие, не мысль. Это был ледяной укол в затылок, животный, первобытный ужас от чужого взгляда. Невидимый взгляд, который пригвоздил его к месту и заставил медленно, очень медленно обернуться.