Сергей Мартьянов – Короткое замыкание (страница 26)
Бугров хотел спросить о самом главном и никак не мог. Некоторое время они шли молча. Капитан старательно светил фонариком, выбирая дорогу, подавая Анюте руку через лужи и колдобины.
Она заговорила первая:
— Вы вот, наверно, думаете, какая я решительная. Уехала из большого города в эдакую глушь. А никакая я не решительная. Мне очень жаль, что все так получилось. Думаете, здесь легко?
— Ничего я не думаю! — горячо подхватил Бугров, ободренный ее откровенностью. — Ничего не думаю, — и вдруг неожиданно для себя признался: — Я ведь тоже разошелся. Была жена и нет.
Анюта остановилась и внимательно посмотрела на него. Потом тихо спросила:
— А дети?
— Детей не было.
— То-то мне Федя Буханько сказал, что у вас никакой жены нет…
— А больше он вам ничего не сказал? — сконфуженно спросил Бугров.
Анюта махнула рукой:
— А-а, мало ли что… Я вас понимаю. И не будем об этом, ладно?
Она доверчиво дотронулась до его руки. И Бугров почувствовал облегчение и покой на душе. Будто в кромешной и тревожной тьме вдруг замерцал светлячок.
Уже подали лошадей, уже попрощались с Сейджаном, когда зазвонил телефон, и Сейджан объявил во всеуслышание:
— Стоп! Телеграмма на заставу пришла. Давай тихо.
Он приготовился записывать, но к нему подскочила Анюта и схватила трубку:
— Разреши мне, Сейджан. По старой памяти. Товарищи, минуточку!
Сейджан освободил место и все притихли. Обычно телеграммы передавались из районного центра по телефону и уже отсюда доставлялись адресатам.
— Алло! Маруся, это ты? — крикнула Анюта в трубку. — Давай твою телеграмму. Это я, Анюта.
Она послушала немного и повторила нетерпеливо:
— Ну да, это я, Анюта Прибыткова. Да, еду на заставу, к маме… Ладно, потом объясню. Передавай!
Лучше бы она не садилась на место Сейджана! И лучше бы они скорее уехали на заставу. То, что произошло в следующий момент, заставило Бугрова вздрогнуть.
— Мне телеграмма? Из Куйбышева? — растерянно переспросила Анюта, и глаза ее на секунду остановились на Бугрове. — От него? Ну, давай…
Торопливо, дрожащей рукой она записывала телеграмму. Иногда она повторяла или переспрашивала отдельные слова, и постепенно до сознания Бугрова дошел весь смысл этого короткого послания. Коробицин просил прощения, клялся, что не может жить без Анюты, и сообщал, что через неделю приедет за ней.
— Все? — спросила Анюта, но на том конце провода, видимо, ничего не ответили.
«Вот и все, вот и все», — звенело в ушах Бугрова и он шагнул к двери.
Но не ушел.
Анюта повесила трубку, поднялась с табуретки, сделала несколько шагов по комнате. Было слышно, как по стеклам барабанил дождь.
«Все или не все?» — с болью и надеждой думал Бугров, наблюдая, как на лице Анюты стремительно отражалась борьба чувств: и радость, и страх, и нерешительность, и опять радость, и опять страх. «Что же она решит?»
— Анюта, слушай Анюта! — заговорил Сейджан. — А ты забудь его, слушай, забудь. Верно, товарищ капитан?
— Пора ехать, — резко сказал Бугров и повернулся к выходу.
Что бы ни решила Анюта, пусть это будет потом, а сейчас надо ехать.
— Сейчас! — встрепенулась Анюта. — Пожалуйста, еще минуточку, я хочу ответить.
Бугров замер в ожидании.
Она устало переключила шнуры на коммутаторе, крутнула ручкой и крикнула в трубку:
— Алло, почта? Алло!..
На том конце провода не отвечали.
— Алло! Почта? Алло! — кричала Анюта и крутила ручкой. Но линия молчала.
Тогда у коммутатора стал возиться Сейджан.
— Молчит. Речка из берегов вышла, столбы повредила, — объявил он через несколько минут.
— По коням, — негромко распорядился Бугров.
Все вышли на улицу. Тревожно выли собаки. Сейджан стоял в освещенном прямоугольнике двери.
Всадники тронулись. Ночь окружала плотным кольцом, черная и колючая. Оборачиваясь назад, Бугров еще долго видел единственный огонек у двери, светящий им, как маяк. Но вот и он исчез.
Слева, во тьме, грохотала вода. Речка выходила из берегов, и нужно было спешить. Но вот вода захлюпала под копытами: дорогу уже заливало.
Лошадь под Анютой оступилась, и она крикнула на нее сердито и звонко:
— Но-о!.. Побалуй у меня!
Они двинулись дальше. Кони почувствовали приближение заставы и прибавили ходу. А Бугров думал: исчезнет или нет светлячок, повстречавшийся на его пути?
ВОЛНЫ БЕГУТ…
Как и всегда, полковник Чугунов смог уехать в отпуск только зимой, на этот раз в феврале. Летом границу лихорадили тревоги, осенью был инспекторский смотр, а весь декабрь и половину января над Памиром свирепствовали такие жестокие бураны, что через перевалы не мог пробиться ни один самолет.
Полковник терпеливо ждал, тем более, что дела у него никогда не кончались. Ровно в девять ноль-ноль он появлялся в штабе, принимал от дежурного рапорт и с этого момента не знал ни одной блаженной минуты, когда можно взглянуть в окно и мечтательно проговорить: «Смотрите, братцы, а снег все сыплет и сыплет…» Если же он и замечал перемены в природе, то оценивал их с точки зрения начальника пограничного отряда. Зарядили в горах снегопады — жди обвалов, отдавай приказ о мерах предосторожности. Обмелели на перекатах пограничные реки — это уже удобные переправы для нарушителей.
Но вот установились ясные дни, и Чугунов провел с офицерами штаба последнее совещание. Подчиненные еле успевали записывать его распоряжения, а ему все казалось, что вот он уедет и ничего без него тут не сделают. На правом фланге сорвало лавиной целых три овринга. В сопредельном поселке замечена какая-то подозрительная возня… Сумеют ли в его отсутствие усмотреть за всем, все исполнить как нужно?
И лишь дома полковник не оставил никаких указаний. «Ну, ты давай, мать, действуй», — только и обронил он жене, не очень-то разбираясь в ее делах и надеясь, что она и без него отлично справится со своими обязанностями.
На следующий день Чугунов улетел. Врачи предписали ему Рижское взморье, полный покой и отказ от курения: за последнее время его стали донимать боли в затылке.
— Дима, главное, ты ни о чем там не думай, отдыхай и не думай, — сказала жена на прощанье. — Выбрось свою границу из головы.
Чугунов усмехнулся: Катя кривит душой. Ведь знает же, что он ни за что не выбросит границу из головы, в вот напутствует. Чудные эти женщины!
Никому из сослуживцев он не разрешил провожать себя в аэропорт: пускай работают. Сверху вниз поглядывал на печальную жену и присмиревшего сына — огромный, плечистый, весь еще во власти тревожных мыслей.
…Утомление последних недель взяло свое. Всю дорогу от Хорога до Дюшанбе и дальше, до Москвы и Риги Чугунов проспал как убитый, просыпаясь только затем, чтобы сделать пересадку с самолета на самолет.
Ригу как следует он не успел разглядеть: день был пасмурный, и каменные дома призрачно серели в тумане, нагоняя уныние. Высокие мрачные шпили церквей и старинных башен растворялись в сырой мгле. Снега не было и в помине не только на улицах города, но и на лугах, и в зеленом сосновом бору, мимо которого тянулось шоссе. Чугунов пожалел, что не взял с собой фуражку и теперь будет ходить в своей полковничьей теплой папахе.
— Всегда у вас так? — спросил он у шофера такси, светлоглазого скуластого парня.
— О нет, не всегда! Только в этом году, — ответил парень, выговаривая слова с акцентом. — Обычно — снег, мороз, да, да!..
«Повезло же мне», — со вздохом подумал полковник; по его твердому убеждению, зима должна быть зимой, а лето летом.
Пошли чистенькие дачные поселки с красивыми разноцветными домиками, и шофер еле успевал называть их: «Булдури», «Авоты», «Дзинтари», «Майори»…
Это и было Рижское взморье, и здесь Чугунову предстояло прожить двадцать шесть суток, лечиться и ни о чем не думать.
Санаторий стоял на берегу моря, окруженный высокими соснами. Клумбы перед зданием были укрыты рогожами. В вестибюле и коридорах от ковров и тишины вгоняло в сон. Чугунову отвели отдельную комнату с ванной и душем, он привел себя в порядок с дороги и, пока брился, с сожалением заметил, как много у него седых волос на висках. А так выглядел молодцом: крупные, властные черты лица, мохнатые грозные брови, и весь он крупный, рельефный. Орел-полковник!
Облачившись снова в военную форму (Чугунов терпеть не мог гражданской одежды), он отправился «на рекогносцировку», оставив дежурной сестре свои координаты:
— Я пошел на почту, потом буду в городе, вернусь к четырнадцати ноль-ноль.