Сергей Мартьянов – Короткое замыкание (страница 21)

— Зеленюк, Петров, Кондратенко, Зазубрин, Мазунов — закрыть границу. Старший — сержант Зеленюк. Действуйте!..

И названные вышли из строя и выбежали во двор. Они на бегу зарядили оружие, на бегу получили от сержанта необходимые указания. Они побежали по той тропе, которая идет вдоль самой границы. Им предстояло закрыть ее, и они очень спешили, иначе враг, почуяв погоню, мог уйти за кордон.

Легко сказать: «они очень спешили». А если на тропе ни зги не видно? Если под ноги бросаются скользкие камни и за одежду цепляются колючие кусты? Если тропа все время поднимается в гору, и этой горе нет конца? А все это было и вчерашней ночью, и позавчерашней, пять раз за неделю!

Между тем капитан разослал на границу, в тыл и на фланги все группы и, оставив себе резерв, стал ждать сообщений от Симакова. Пройдитесь по казарме, где только что показывали кинокартину. Аппарат стоит покинутый и молчаливый. Все койки пусты, одеяла скомканы, подушки смяты, некоторые валяются на полу. У одной койки лежит портянка: это Вася Брякин не успел навернуть ее на ногу. Бывает и так… На заставе тревога.

Мы — солдаты резерва — ждем в дежурной комнате. Сидим на полу, на подоконнике, покуриваем, молчим. Нам не до шуток. Что там, у восьмой розетки? Дежурный стоит у телефона, связывающего заставу с комендатурой. Он уже сообщил в комендатуру о тревоге и теперь отвечает на каждый звонок. Капитан Баринов сидит у телефонов сигнальной линии, держит связь с границей, тылом и флангами. Внешне он очень спокоен. Под руку попался журнал «Техника — молодежи», и капитан его перелистывает. Но мы знаем, что он не видит ни одной буквы.

Через десять минут — долгожданный звонок.

— Ну, как там? — негромко спрашивает Баринов в трубку. — Приступили к осмотру контрольной полосы и забора? Ну, давайте.

И снова ожидание. Громко тикают большие стенные часы с маятником. Тик-так… Тик-так… Капитан сидит, обхватив голову руками. О чем он думает?

Светлый кружок маятника качается страшно медленно, каждая минута тянется долго. Вот капитан порывисто берет трубку и сам вызывает восьмую розетку:

— Ну, как там у вас? Следов дальше нет? И забор не поврежден? Проверьте еще раз.

И снова там, у восьмой розетки, ищут. То и дело звонят наряды: у них ничего нового, а как у лейтенанта Симакова?

— Ищут. Давайте, прекратите звонки по пустякам, — сердито обрывает Баринов.

Два раза звонил комендант: ну как?

— Ничего нового, товарищ майор. Есть продолжать поиски!

Коменданту тоже не сладко. Его уже, наверное, теребят из отряда, а отряд запрашивают из округа. В Москве знают, что у нас на заставе тревога.

— Как, товарищ капитан, знают в Москве, что у нас тревога?

Это спрашивает Пушкарь. Он оставлен в резерве и вместе с нами томится ожиданием. Корреспондент, побеседовав с ним, уехал за полчаса до тревоги.

— Давайте не будем говорить пустяков, — советует Баринов.

Пушкарь краснеет. Сегодня он герой дня, и вдруг: «не говорите пустяков». Мы сочувственно смотрим на него, но думаем о другом: что там, у восьмой розетки? Если б мы знали, чем все это кончится!

Клевакин спрыгнул на землю и побежал к Удалову. Как же это он проворонил? Следы на контрольно-следовой полосе… Совсем же близко от вышки.

«Хорошо, если нарушитель прошел к нам — далеко не уйдет. А если туда?..» Клевакин рванул изо всех сил. Может быть, еще не поздно и удастся задержать? От восьмой розетки до линии границы метров восемьдесят, а там проволочный забор. Может, запутается и они подоспеют? Быстрее!

Клевакин пробежал половину пути, как вдруг внезапная мысль поразила его: «Восьмая розетка… Это же рядом с чинарой! Как я сразу не мог сообразить? Это там, где свернул с тропы Пушкарь. Это же следы Пушкаря!.. Да, да, Пушкаря!.. Ну, братцы, слава богу. Не нарушитель, можно не торопиться».

Он остановился и перевел дух, но тут же спохватился: «Хорошо. Пушкарь… А какого же черта я не сказал Удалову об этом сразу? Там же объявят тревогу!..»

Он снова побежал, торопясь предотвратить грозную команду «В ружье!», но через секунду сообразил: «Уже поздно. И вернуться на вышку, позвонить на заставу — тоже поздно».

Устало переступая ногами, Клевакин подошел к Удалову и Пахомову. Светя фонарем, они рассматривали на контрольной полосе следы.

— На заставу сообщили? — спросил он на всякий случай.

— А то тебя дожидались!.. — хмуро ответил сержант.

Следы пересекали полосу до противоположной бровки и немного поодаль возвращались обратно к тропе. Совсем еще свежие, от больших сапог. Такой размер носил только Пушкарь. Ну, конечно же, это его следы!

— И ты никого не видел? — недоверчиво спросил Удалов.

Клевакин не отозвался.

— Не видел, спрашиваю? — повторил сержант.

— Не видел, — выдавил из себя Клевакин.

У него созрела мысль, от которой он злорадно усмехнулся.

— Чудно, граждане, — заметил сержант. — Такой знаменитый наблюдатель — и вдруг никого не видел. Чудно…

Он не любил Клевакина и сейчас не скрывал этого. А невзлюбил еще с того памятного новогоднего вечера, когда на заставе выступала солдатская самодеятельность. Удалов писал стихи и должен был прочитать одно из стихотворений. Программу вел, как всегда, Клевакин, и вот, когда очередь дошла до сержанта, он представил его так:

— А сейчас выступит сержант Удалов. Как вы знаете, он не только командует «направо — кругом», но и сочиняет стихи…

По казарме прошел смешок. Выждав тишины, Клевакин продолжал в том же духе:

— Да, сочиняет стихи. Главным образом, о своем родимом колхозе, о доярках и свинарках, о телках и поросятах. Пра-шу!

Ребята разразились смехом. Удалов вышел красный как рак, и долго не мог вспомнить первые строчки.

Все это было давно, но об этом не забыл Удалов.

Прибежали тревожные. Отдышавшись, Симаков коротко расспросил, как было дело, и Клевакин уже совсем уверенно доложил, что никого с вышки не видел. И хотя это было позорно — не заметить в какой-нибудь сотне метров от себя человека, — он признался в этом позоре. Стоически выдержав изумленный взгляд лейтенанта, он повторил еще тверже:

— Никого не видел, товарищ лейтенант!

О, какой гнев обрушат на Пушкаря эти ребята, когда узнают всю правду!

А лейтенант начал действовать. Удалова, Пахомова и еще одного пограничника он послал на прочесывание ближайших кустов, сам же с инструктором розыскной собаки ринулся по следу через контрольную полосу к границе. Овчарка уверенно прошла до чинары, покрутилась вокруг нее и повернула обратно. Через густые высокие травы, через вспаханную полосу. Потом начались поиски около тропы, в кустах, на склоне горы.

Началось повторное изучение следа, ползанье на коленях, перезванивание с капитаном. Овчарка, как и следовало ожидать, тянула по тропе к заставе, но инструктор удерживал ее и заставлял искать в кустах и высоких травах.

Лейтенант чертыхался, солдаты взмокли от пота, а результатов не было никаких. «И не будет! — злорадствовал Клевакин. — Ха, вот вам и Пушкарь, хороший парень с хорошим открытым лицом… Вот он сидит сейчас спокойненько в дежурной комнате и соображает: «Так, следы возле чинары… Значит, тревога из-за меня. Но я буду молчать. Зачем получать нахлобучку? Пусть бегают, ищут, а я посижу. Вот только бы Клевакин меня не продал. Ведь он, наверное, видел, как я подходил к чинаре. Ну, ничего, как-нибудь отверчусь. А если не видел тем хуже для него. Такой знаменитый наблюдатель — и вдруг проворонил. И тогда ему всыплют». Вот какой ваш Пушкарь, вот как он думает. Но он ошибается. Наш капитан не такой, чтобы не распутать все до конца. А я буду молчать. И пусть Пушкарю всыплют. Ведь это черт знает что — лазить по контрольной полосе когда вздумается!..»

Так размышлял Клевакин, хладнокровно наблюдая, как его товарищи ползают по колючим кустам.

Но обо всем этом мы узнали потом, а сейчас ждали в дежурной комнате. Прошло полтора часа после объявления тревоги.

И тут впервые прозвучало слово «чинара».

— Так… а дальше чинары следы не идут? — переспросил Баринов в трубку. — Возвращаются обратно к тропе? Давайте еще посмотрите, не идут ли дальше чинары?

В следующую секунду мы все обалдело смотрели на Пушкаря.

— Товарищ капитан, так это же мои следы! — крикнул он, вскакивая с пола.

— Как ваши?

— Это я подходил к чинаре.

Если тишину можно называть мертвой, то именно такой она и была в нашей дежурке.

— Зачем подходили? — спросил капитан, бледнея.

— Чтобы сорвать листочек, товарищ капитан. На память.

Пушкарь был великолепен в своем чистосердечии!

— Какой листочек? На какую память?

— Ну, на память о границе. С самого крайнего дерева в Советском Союзе. Вот он, — Пушкарь быстро вынул из кармана зеленый, чуть привядший листок и протянул капитану. — Я хотел отправить его Катюше, в Суздаль, да еще не успел… Тревога помешала, — и он беспомощно обвел руками вокруг.

Мы покатились со смеху. Несколько здоровенных молодых глоток долго сотрясали стены заставы: что ни говорите, а такое увидишь не каждый день.

Побагровел и капитан. Но он был начальник, и ему надлежало разобраться в случившемся.

— Вы понимаете, что вы наделали? — спросил он тихо, когда мы умолкли, сообразив, что смеяться все-таки не над чем. — Вы отдаете себе отчет в том, что совершили?

Что мог ответить Пушкарь? Он стоял понурив голову, не поднимая своих смущенных глаз выше начищенных сапог капитана.