Сергей Мартьянов – Короткое замыкание (страница 16)
— След, Рина, след! — умоляюще попросил Давиденко.
И она рванула вперед. Милая хорошая Рина! Она честно отрабатывала свой последний глоток.
В три часа дня впереди сверкнула вода. Водоем! Водоем для овец. Следы подходили к нему и уходили дальше, на северо-запад.
Как много можно сделать за пять минут! Скинуть пропотевшие гимнастерки, умыться, напиться самим, напоить лошадей и овчарку. Вода чистая, светлая, только немного солоноватая. Это неважно. Главное утолить жажду и наполнить фляги. И дальше, дальше по следам!
Теперь уже пески не казались такими мертвыми, и солнце — белым, и небо — белым.
Через два километра — второй водоем. И к нему свертывали следы. Ага-а! Не выдержали, голубчики. Здесь под кустом они отдыхали. Примятая трава, следы на песке. Вот крошки хлеба, вот обрывок газеты на иностранном языке, а вот и большой перочинный нож, забытый в спешке. Отлично! Здесь они отдыхали и ушли недавно, чтобы прорваться к населенным пунктам, к районному центру.
Настичь, во что бы то ни стало настичь! До выхода из барханов. До шоссейной дороги. По ней ходят машины, автобусы; уедут нарушители — ищи ветра в поле…
И следы совсем свежие, по ним не успела проползти ни одна ящерица. Рина бежит резво, берет верхним чутьем. Вперед быстрый рысью, самой быстрой! Еще километр, еще, еще… Балашов дал команду: Кашуркину наблюдать прямо перед собой, Ефименко — вправо, Давиденко — влево.
Потом они признавались мне, что да, у них были минуты отчаяния. Но только минуты. А вообще-то они были уверены, что нарушители не пройдут. Только так. Почему? В барханах пешим далеко не убежишь: кони настигнут. А главное — и Давиденко, и Кашуркин, и Ефименко знали, что им помогут товарищи, помогут народные дружинники. Они перекрывали все дороги и тропы, все подступы к населенным пунктам. Нет, нарушителям не пройти.
Но сейчас, когда они были так близко, не терпелось задержать их самим. Обидно все-таки: проделали такой трудный путь, а задержат другие. Так думали все в группе. И спешили.
Барханы кончались. Вдали завиднелись зеленые сады поселка. Мирные сады под мирным небом.
И тут Балашов заметил, как впереди, на вершине бархана, что-то блеснуло. Наверное бинокль. Две человеческие фигурки метнулись на гребень и тотчас исчезли. Да, нарушители!
— Давиденко и Кашуркин, заходите справа! Быстро! Мы — по тропе.
Солдаты на галопе объехали бархан — никого, объехали второй — никого, третий… На третьем бархане лежали двое, один из них наблюдал в бинокль. Они не видели пограничников, они следили за тропой, по которой ехали капитан и Ефименко. На что еще надеялись эти двое на нашей земле?
— Руки вверх!
И бинокль упал на песок.
Пограничники сняли фуражки, вытерли на лицах соленый пот. Удивительно тихо и спокойно было вокруг. Пахло полынью.
Григорий Давиденко сверкнул своими живыми смешливыми глазами:
— От це задал нам Матлаш работенки!.. Век не забуду.
— Да-а, — только и сказал Василий Кашуркин и аккуратно поправил под ремнем гимнастерку.
А Михаил Ефименко ничего не сказал. Он устало стянул с плеч рацию и повалился на землю.
Капитан Балашов дал отдохнуть ровно четыре минуты.
— Передайте, что нарушители задержаны, — приказал он радисту.
Ефименко передал последнее донесение. Сержант Евсеев принял его и продублировал на заставу. Застава сообщила в отряд.
Вот и все. Вечером на заставе показывали новый фильм. Наряды выходили на службу. Заместитель капитана Балашова выехал на проверку нарядов. Все было как всегда на границе.
ОНИ ОСТАЛИСЬ
— Что же вам рассказать?
Жизнь наша обыкновенная, ничем не примечательная. Служба, занятия… Впереди море, позади суша. До Ленинграда рукой подать. Может, на турецкой или там иранской границе что-нибудь и случается, а у нас тихо, спокойно. Какое-нибудь рыбацкое суденышко заплывет — вот и все происшествие. Зимой, правда, бывает труднее. Залив замерзает намертво, и по нему можно пешком пройти. Тут смотри в оба. Тут мы выдвигаемся далеко вперед и службу несем на льду и островах. Как-то раз на торосах след обнаружили. Вроде бы человек прополз. Искали всю ночь, а утром тюлениху на берегу нашли — приползла рожать.
Но ведь мог вместо зверя и человек пройти! И мы каждую зиму выходим на лед. Обычно лед устанавливается к пятнадцатому февраля и держится до десятого-двенадцатого апреля. Вот это время и живем там на положении полярников. Палатка, спальные мешки, рация, провиант — все как полагается. Холодновато, конечно, ветер дует, иной раз пурга зарядит, но жить можно. В палатке железная печь, топим, угля не жалеем. До того иной раз дотопимся, что талая вода поднимается по лодыжки. Дежурному все время приходится пробовать лед ломом: как бы не пойти ко дну. И как только угрожает опасность, переставляем палатку на другое место.
Самое неприятное — это когда шторм и ветер начинают взламывать льды в заливе и относить их в открытое море. Бывает, что пограничники оказываются на льдине, а льдину относит к Финляндии. Однажды шесть солдат дрейфовали целых пятеро суток. Еле спасли на вертолетах: пурга, ни зги не видно. Хорошо, что у них продукты были с собой.
Только об этом знаменитом дрейфе пусть вам расскажут очевидцы, я же, если хотите, расскажу о том, что случилось со мной. И не только со мной одним, понятно, а со всей моей группой.
…В ту зиму лед неожиданно установился не к пятнадцатому, а к десятому февраля, на пятеро суток раньше обычного. И поскольку служба прогнозов этого не предсказывала, командование ничего к нашей выброске на лед и острова не подготовило: ни палатки, ни провиант, ни аэросани. Но и откладывать выход нельзя! Мало ли что может случиться, пока мы собираемся. Острова хоть и необитаемы, а наши, советские.
Поступил приказ: одиннадцатого числа в пятнадцать ноль-ноль прибыть на Гусиную косу, где принять командование над сводной группой и оттуда выступить на остров Безымянный, что в двадцати километрах к северу от косы. С собой иметь оружие и боеприпасы.
Надо вам сказать, что сводной группой мне предстояло командовать впервые и на остров Безымянный тоже идти впервые. Оделся потеплее, с женой попрощался и вместе со своими людьми вступил на косу. Погодка была так себе: то солнышко, то тучи, то снежок, вот как сейчас. Залив до самого горизонта во льду, мертвый, пустынный.
На косе собрались к назначенному сроку. Солдаты с разных застав, все больше молодые, по первому году службы. В сапогах и куртках, лица еще не обожжены нашими прибалтийскими ветрами. Только один и попался бывалый — старшина из комендатуры, по фамилии Свист, здоровенный такой, красивый детина с грузинскими усиками. На нем ватные брюки и полушубок, вещевой мешок за плечами. У всех, конечно, оружие и боеприпасы, в больше никакого имущества.
Приказал я старшине выстроить личный состав, поздоровался с бойцами, тут и подкатили на двух «газиках» начальник штаба отряда и наш комендант майор Рубахин. С ними еще был инструктор политотдела капитан Шариков. Интеллигентное такое лицо, и глаза добрые, близорукие.
— Все собрались? — спросил начальник штаба.
— Так точно, все, — отвечаю.
— Поступаете в распоряжение коменданта, он даст все необходимые указания, — сел в машину и укатил.
Капитан Шариков остался, недоуменно поглядывает вслед укатившему «газику».
Комендант тоже чувствует себя неважно, начал ласково, издалека: как у меня со здоровьем, да как супруга, то да се. Так бы сразу и сказал: саней нет, палаток и продуктов нет, прибудут, дескать, позже. А то тянет…
Наконец и ему надоело.
— Надо выступать, Николай Степанович, ничего не попишешь. Сани придут вслед за вами. Заминка вышла. Надо выступать.
— Есть выступать! — говорю и замечаю, что капитан Шариков посмотрел на меня с любопытством и тревогой. А старшина Свист усы свои потрогал — он так всегда делал, когда острый момент переживал.
— Вот и отлично, — проговорил Рубахин и стал показывать мне на карте остров Безымянный и объяснять, что я там должен делать. Выходило, что сразу же нужно организовать службу, для чего выставить на острове часовых, а с завтрашнего дня высылать наряды на лед. Одновременно разбивать лагерь для жилья.
— Есть организовать службу и разбивать лагерь! — отвечаю.
Рубахин повторил еще раз:
— Не забывайте о компасе. Азимут тридцать шесть. Ветер должен дуть все время с левой стороны. Не собьетесь. Ну, ни пуха вам, ни пера… А сани подойдут вслед за вами, — успокоил он.
Тут капитан Шариков подал голос:
— А вы знаете, я, пожалуй, тоже с вами пойду.
Рубахин удивленно посмотрел на него, а я подумал с недовольством: «Это вместо саней-то с продуктами!..» Но возражать не стал: капитан был старшим по званию и должности.
Выступили мы ровно в шестнадцать. По моим расчетам, двадцать километров должны были пройти за три часа. Значит, к девятнадцати достигнем острова. Где наша не пропадала!..
Идем. Лыжи скрипят, ветер дует слева.
Сначала шли хорошо, ходко, а потом молодые солдаты стали сдавать. Растянулись длинной цепочкой, спотыкаются. Один даже упал несколько раз. Дорожка, конечно, не из легких. Ветер до костей прохватывает. Нам со старшиной еще сносно в полушубках, а каково солдатам? Иду, оглядываюсь на них — посинели, примолкли, но идут. Капитану Шарикову в шинели тоже не весело. Но помалкивает. Потом, подальше от берега, на льду пошли заструги, торосы — острые, твердые, как гранит; лыжи на них громыхают, разъезжаются. Но самое неприятное — это снег скрипит и потрескивает. Кажется, будто лед вот-вот проломится, а ведь под ним глубина жуткая. Неприятное ощущение.