Сергей Мартьянов – Короткое замыкание (страница 18)

Старшина свирепо повел усами, а капитан Шариков спокойно так, негромко спросил в наступившей тишине:

— Как ваша фамилия, товарищ солдат?

— Цвириков, — ответил тот.

— Откуда вы родом, товарищ Цвириков? — спокойно продолжал капитан.

— Ну, из Ленинграда, а что?

— Так… Прошу за мной товарищ Цвириков. Прошу… Прошу…

И они пошли к блиндажу, а вслед за ними двинулись и все остальные.

В блиндаже капитан включил фонарик, осветил надписи и вежливо попросил Цвирикова:

— Прочтите, пожалуйста, мне без очков не видно.

Цвириков прочитал те самые надписи и, присмиревши, отошел в сторонку. Потом надписи прочли все. Проходили мимо капитана и при свете фонарика читали. Один за другим.

…Через полчаса старшина Свист разделил одну селедку и половину буханки на равные дольки и роздал всем пограничникам.

Потом я приказал им почистить оружие и составить его в козлы.

Затем был тщательно осмотрен остров, и на нем были обнаружены еще три блиндажа и не было найдено ни одного клочка земли, куда бы ни попали снаряд или бомба.

А в девятнадцать ноль-ноль, как и положено по уставу, я провел боевой расчет, объявил кто и когда выходит на службу. Был выстроен весь гарнизон, за исключением часового.

Вот так мы и начали нашу службу на острове…

— А как же с продуктами и всем прочим? — спросил я старшего лейтенанта Гаврилова, когда он кончил рассказывать.

Мы шли берегом залива, по песчаной отмели, и холодные серые волны набегали на нее с глухим шелестом. Погода менялась через каждые пять минут. То солнышко, то тучи, то снег. Свинцовые воды в заливе морщинились белыми гребешками волн.

— Насчет продуктов? — переспросил Гаврилов. — Ну, ясно-понятно, прилетел вертолет, и мы зажили как боги.

— В тот же день?

— Нет, на следующий. В тот день ни один вертолет из-за бурана не мог подняться.

— А море потом замерзло?

— Залив, — поправил меня Гаврилов. — Замерз.

— Скоро?

— Через неделю. Замерз, как миленький. Это вот только в нынешнем году долго не замерзает. Уже март, а мы еще на берегу прохлаждаемся.

— Сожалеете? — неосторожно спросил я.

Старший лейтенант усмехнулся:

— Ну, чего ж тут сожалеть? На берегу все-таки лучше.

Впереди, из-за сосен показалось здание заставы.

Я провел здесь три дня и сегодня должен был уезжать.

— В Ленинград? — поинтересовался Гаврилов, когда я сказал ему об этом.

— В Ленинград.

— Интересный город! — похвалил он и добавил: — Ну что ж, счастливого пути. Кстати, если будет время, зайдите к Валерию Семеновичу Шарикову. Он там живет после демобилизации.

Я записал адрес и обещал зайти. Потом я уехал в Ленинград, а старший лейтенант Гаврилов и его солдаты остались на берегу залива.

ЛИСТОК ЧИНАРЫ

Все началось с того, что Иван Пушкарь сорвал с чинары этот злополучный листок. Нет, пожалуй, немного раньше — когда ефрейтор Клевакин заметил на дозорной тропе две человеческие фигуры. И даже еще раньше…

Началось с того, что Баринову, нашему капитану, так и не удалось прилечь после беспокойной ночи. Не успел он стянуть с себя пропотевшую гимнастерку, как позвонили из отряда: часам к двенадцати на заставу приедет фотокорреспондент «Огонька», будет снимать для журнала.

— Ты уж смотри там, не подкачай, — предупредили Баринова.

«Не подкачай» — значит, сам встреть гостя, сам обо всем расскажи и все покажи. Корреспонденты «Огонька» не так уж часто посещают границу. Но сегодня капитану было не до гостей. На рассвете, когда он хотел немного соснуть, дежурный поднял заставу в ружье (пятый раз за эту неделю!), и пришлось бежать в Кривое ущелье, где кто-то оставил следы. Следы оказались медвежьи, но все равно… Мы вернулись измотанные, злые, а капитан только и мечтал соснуть хоть пару часов.

Он потер пальцами воспаленные веки и тихо выругался. «Поспишь тут»… Но, будучи человеком рассудительным, резонно решил: какое дело столичному корреспонденту до того, что через границу шатаются медведи? К тому же, какому начальнику не хочется представить свою заставу в наилучшем виде? А наш капитан был немножко тщеславен.

Когда мы все поднялись, аврал был в полном разгаре. Дневальные мыли полы и подметали двор, на кухне повар поджаривал медвежатину, а всем нам было приказано побриться и подшить чистые подворотнички, надраить пряжки и пуговицы. Мы, конечно, узнали, почему разгорелся сыр-бор, и старались вовсю. Первым навел на себе блеск ефрейтор Николай Клевакин, любимчик начальника заставы. Был он и без того видным парнем, а тут в отглаженной гимнастерке, со всеми значками и медалями выглядел как новенький полтинник. И только Иван Пушкарь стыдливо улыбался и лениво отмахивался:

— Да ну, зачем все это?..

Он так долго возился со своими пуговицами, что Клевакин сострил:

— Эй ты, святая богородица, в рай опоздаешь!

На что Пушкарь добродушно ответил:

— Успею…

К двенадцати часам все было готово к встрече, но корреспондент где-то задержался. Не приехал он и через час и через два.

Жизнь на заставе не останавливается ни при каких обстоятельствах. Настал срок — и дежурный объявил:

— Клевакин и Пушкарь, за получением боевого приказа!

— Пошли, богородица, — вздохнул Клевакин, — так и не удалось тебе сфотографироваться.

— А я и не думал. Больно нужно… — проговорил спокойно Пушкарь.

— Ладно, ладно, не скромничай, — похлопал его по плечу Клевакин, тоже мне красная девица.

Пушкарь приехал к нам недавно и еще не освоился на новом месте. Держался в стороне, стеснительно улыбался по любому поводу, а когда открывал рот, то ляпал с простодушием неимоверным. На этом сходство его с «красной девицей» кончалось, если не считать того факта, что родился он в городе Суздале, на что и намекал Клевакин в своих подковырках. Пушкарь был богатырского роста, с добродушным румяным лицом и огромными красными ручищами. Подтянутый, хрупкий Клевакин приходился ему по плечо.

Получив приказ, они вышли с заставы. Стоял жаркий солнечный день. От эвкалиптов и кипарисов падали короткие четкие тени. Пограничники прошли мимо садов, мимо огромной чинары, растущей у самой границы, и стали взбираться по тропе в гору, где стояла центральная вышка. Там им предстояло нести службу до наступления темноты. На склоне горы, в зарослях, мерно позвякивали бубенчики. Это паслись коровы, еле заметные в кустах и травах. Пастуха нигде не было видно.

— А зачем у них бубенчики? — спросил Пушкарь.

Клевакин усмехнулся:

— Ясно-понятно! Чтобы не спутать ночью, человеки это шубуршатся в кустах или колхозные коровы.

— А-а…

— Бе-е!.. — передразнил Клевакин.

Он был раздражен и срывал свое раздражение на товарище.

По деревянной скрипучей лестнице Пушкарь поднимался сильно волнуясь: впервые в жизни ему предстояло вести наблюдение с вышки. Была вышка и на морском пограничном посту, где он полгода служил до назначения на эту заставу. Но там разве граница? Куда ни глянь — море и курортные пляжи. А тут — как на фронте.

Впервые он видел так близко от себя и проволочные заграждения, и притихшую деревню на той стороне, и диковинную высокую мечеть, и военный пост, возле которого прохаживался часовой. То, что для всех нас было давно привычным, Пушкарю казалось таинственным и враждебным.

— Вот это да-а!.. — вырвалось у него.

— Что да-а? — переспросил Клевакин, хотя мог бы и не переспрашивать.

— Да все это… — Пушкарь умолк. Пространнее он не умел выражать свои чувства.

— Да, брат, это тебе не Суздаль, — покровительственно произнес Клевакин.