Сергей Марков – Подписка (страница 9)

Вышел в сеть оценить эпидемиологическую обстановку – там был индекс 3,2. Типа, все спокойно. Но я, на всякий случай, намордник нацепил.

В коридоре лестничной клетки было тревожно, как в дешевом ужастике: облупленные желтые стены изрисованы граффити, из восьми положенных лампочек уцелели три. Две из них непрерывно мигали.

Интересно, подумал я, как давно жилищники положили на нас болт?

Зашел на страницу управляющей компании и узрел очередной кривой шов между жизнью и цифрой. Управляющая компания бодро отчитывалась о проделанной работе, но контентом трещины в несущей стене не залепить и в комментариях к постам, а кроме того, в домовом чате жильцов вой и стенания. То ржавые коммуникации, то отключения воды, то окурки, закладки и засохшее говно на пожарной лестнице.

Но я, мимо мусорных пакетов, велосипедов, колясок и сломанной мебели, пробрался к лифту и вдавил кнопку вызова костяшкой среднего пальца.

Из шахты раздался такой скрежет, будто сам нечистый грешников переваривал. И с пищеварением у него было скверно – ублюдков расплодилось столько, что даже стальную кишку пучило.

Наконец створки открылись. В пасти было трое: девка со спутанными волосами и кольцом в носу, отставной служивый с явными признаками ПТСР и пенсионер. Девка терзала жвачку и модную мобилу из последних. Солдат нервно пялился в цифры на табло лифта, пенсионер, тоже беспокойно, теребил бейсболку с надписью «Жизнь как бейсбольный матч: всегда старайся выбить страйк!» Должно быть, лет двадцать назад это казалось остроумным, но сейчас дедуля выглядел жалко. Такой себе состарившийся мальчик в шортах и майке. Только расписной что твой чайник – каждый сантиметр кожи покрыт тату.

Но дольше пары секунд разглядывать его я не стал и залип в мобилку. На этот раз в новости.

Нового в них, правда, ничего не было. Поток репортажей с места очередного конфликта, где люди гибли пачками и всем было плевать; умерла какая-то знаменитость, и все делали вид, что им не плевать; на востоке поступали тревожные сигналы об очередной эпидемии; отечественные информационные ресурсы отчитывались о невообразимом благолепии: школы, сады, дороги и прочий патриархальный восторг.

Заскучав, опять переключился на соседей.

Лифт останавливался почти на каждом этаже, и новые пассажиры не то чтобы отличались какой-то особенной маргинальностью, но и доверия не внушали.

Совсем безобидный вид имела только парочка подростков, которые держались за руки и испуганно озирались, словно в любую минуту кто-то мог зарезать парня и изнасиловать девку. Разглядывать их было скучно, а молодчиков в подвернутых шапках и носках поверх треников – опасно, так что переключился на бесформенное существо неясного пола в черном балахоне. Но скоро утомился попытками отгадать, считаются ли длинные накладные ресницы и ногти признаком женщины.

К первому этажу набилось человек двадцать. Внимание ненадолго привлекла рыхлая девица в малиновом брючном костюме и с гарнитурой в ухе, и курьер – черный как сажа африканец в ярком желтом пуховике и с огромной котомкой, которую он не позаботился снять.

Рыхлая что-то вещала на серьезных щах. Деталей я не разобрал, но общий смысл примерно понял – «решала вопросы».

Доехали почти без происшествий. Только на первом этаже солдат неожиданно достал ствол, выскочил из лифта и, озираясь, пошел с ним наперевес к выходу.

Из пассажиров это явление повергло в шок только меня. Остальные повздрагивали, но быстро вернулись в состояние неврастении средней тяжести. Я же вжался в стену и долго не мог успокоить моторчик.

– Это у него после спецоперации в Африке, – смущенно пробормотал дед, все так же терзающий бейсболку. – Всюду засады видит. Но ствол не настоящий. Из лазертага. В чате пишут, что соседи вызывали дурку, но его сразу отпустили. Сказали, типа, для общества не опасен.

Похоже, озвучивание этих слов придавало ему уверенности в их истинности.

Я не отреагировал. Просто подождал, пока все свалят из парадной, и отчалил сам.

На улице привычно огляделся по сторонам и зашагал по узкому тротуару бочком, протискиваясь мимо мамашек с колясками и замирая, когда рядом с молчаливой решимостью проносились курьеры, обернутые в целлофан и пестрые пуховики.

И вдруг резко перехватило дыхание и закололо сердце. В голове пронеслось: «Все. Кирдык». Взмокшими непослушными пальцами я достал телефон и вызвал Фиму, единственного коллегу из больницы, с которым поддерживал более или менее постоянную связь.

– Да? – чуть удивленно отозвался тот в телефонную трубку.

Мой звонок мог означать для него решение проблем с интернетом, как предложение сыграть в сетевой шутер, или неоплачиваемый сеанс психотерапии, так что он еще не определился с моделью поведения.

– Сердце… – еле смог выдавить я.

– Чего? Какое нафиг сердце?! – не понял он. – У меня тут прием вообще-то…

– Пришли скорую…

– А! Понял. Так. – Фима догадался, наконец, какого рода общение ему предстоит, и перешел на спокойный уверенный тон. – Мы уже проверяли твой моторчик в прошлом месяце. Нормально с ним все. Так что это просто паника. Вспомни, чему я тебя учил на этот случай. Ты развесил наклейки по дому?

– Я вышел из дома… – промямлил я, борясь с отчаянием.

– Ладно. Вспомни про ТРУД! – сказал он, акцентировав последнее слово. – Вспомнил? Зайди в нашу переписку и поищи. Сделай все, как там написано, и отзвонись потом или напиши. А у меня сеанс…

Он отключился, а я полез в нашу с ним переписку в мессенджере и открыл подзабытую инструкцию на случай паники:

«Т – это температура, а именно холодная.

Нужно опустить под холодную воду руки или ноги, а лучше просто опустить на короткое время лицо в таз с холодной водой/льдом. За счёт снижения температуры градус эмоций снижается.

Р – релаксация.

Упражнения из любого комплекса для мышечной релаксации.

У – упражнения.

Физические упражнения: приседания, отжимания, чтобы разрядить энергию в безопасной форме.

Д – дыхание.

Подойдут любые дыхательные техники, в том числе дыхание по квадрату.»

Льда или проруби поблизости не было, так что я начал с того, что просто спустил на подбородок мешающую дыханию медицинскую маску и расстегнул ветровку. По лицу и шее тут же заскользил прохладный августовский ветерок, легкие наполнились воздухом, и симптомы, которые я принял за вестников инфаркта, слегка ослабили хватку.

Ободренный этим, я направился к площадке детской площадки, окруженной с трех сторон тесными рядами автомобилей и бетонной стеной, увенчанной колючей проволокой с четвертой.

Там, кроме нескольких скамеек и пестрой песочницы, были ржавые турники с брусьями.

Походя отметив незавидную участь местных детей, подошел к турнику, подпрыгнул и попробовал подтянуться, но свою грузную и непривычную к нагрузкам тушу дотянул только до середины, и взятие снаряда не состоялось.

Огляделся по сторонам, убедился в безразличии прохожих к моему фиаско и перешел к брусьям. Запрыгнул, опустился, но поднять себя обратно уже не смог, сколько ни скрипел челюстями от натуги.

Остался последний вариант, пришедший мне в голову – приседания. В моем представлении это было сугубо женским упражнением, и я снова убедился в отсутствии повышенного интереса к себе, прежде чем начать.

Тут, по счастью, хоть и не без труда, удалось выполнить полноценный подход из двадцати раз, и по организму бодро заструились остатки утреннего энергетика.

Удивительно все-таки устроен организм человека, подумал я. Минут пять назад собрался завещание писать, и вдруг стихли страх и покалывание, сознание чудесным образом прояснилось, и вместо пульсирующей мысли о скорой неминуемой смерти возник дивный мир, в котором просматривались все оттенки питерской серости, не говоря уже о ярких мазках вроде детских игровых площадок и деталях, вроде значков на рюкзаках школьниц и ржавчины на самокатах курьеров.

Я словно перестал ощущать давление среды и обстоятельств и сам стал еще одной крохотной рыбкой, частью пестрой толпы парикмахеров, мелких продаванов и бюрократов, коучей, психотерапевтов и блогеров, самозанятых, безработных и беззаботных.

При этом собственная незначительность не тяготила, в голову не лезли вопросы про то, чего я достиг к своим тридцати пяти и почему у десятилетних школьниц есть армии фанатов и много денег на счету, а у меня – нет. Более того, я ощутил сопричастность к происходящему бурлению жизни и с интересом разглядывал соседей по жизненному пространству, одетых и раздетых всяк на свой вкус и лад вне зависимости от контекста и погоды.

Напрашивается вопрос, почему нельзя постоянно пребывать в столь благостном состоянии.

И ведь я задавал его Фиме еще в первый год работы в больнице, пусть и не вполне внятно.

Помнится, он объяснял тогда, что это фрустрированные инстинкты дают о себе знать. Эволюция создала нас для размножения, борьбы за пропитание. Она же с разной степенью интенсивности приказывает лезть по иерархической лестнице. А в условиях переизбытка еды и уничтоженных социальных лифтов всю эту энергию попросту некуда девать. Отсюда и неврозы, и куда более серьезные болячки.

В тот день по сетке лопнувших капилляров под очками я распознал в нем босого сапожника и родственную душу, хотя и не подал виду.

– Раньше, – сказал Фима, – можно было упорно работать, хитрить, соображать, обманывать, подставлять и гадить. В итоге кто-то добивался денег и признания, остальные растрачивали психическую энергию по пути. А теперь народ потерял всякую мотивацию.