Сергей Максимов – Собрание сочинений в семи томах. Том 5. На Востоке (страница 106)

Пока по грамоте царя Михаила тобольские воеводы не высылали в Березов вина для угощения остяцких и самоедских старшин, чтобы приучить их к подати, или ясаку, остяки клонили больше в сторону сибирских татар, своих прежних властителей. Житье под татарской властью для остяков не прошло даром. Они выучились у них строить избы с сенями, служащие зимними юртами. Это — небольшие, очень низенькие землянки с битым из глины очагом, открытым, без трубы, как делают татары и называют чувалом. Чувал этот устраивается в углу около двери, и в нем всегда горит огонек. Крутом юрты (по-татарски же) пристроены нары с особым местом для каждого, прикрытыми тагарами, или рогожами, искусно сплетенными из травы по примеру тех же татар. На все это в юрте глядит единственное окно, со стеклом у богатых, с пузырем или просто кусочком льду у бедняков. Если вообразим себе, что таких юрт сбито в кучке до десятка и что вблизи каждой из них для сохранения запасов построены амбары на высоких столбах (от домашних собак и захожих волков и росомах) — то к картине остяцкого селения и прибавлять нечего.

Таковы зимники. Их уже не перенесешь на другое место, а потому они всегда строятся прочно, в лесах, вблизи реки Оби на возвышенном месте. В зимняках остяк живет плотно. Целые дни сидит он, поджавши ноги, глядит на огонек чувала и жует или курит табак: ни до чего ему нет дела; работа и здесь, как и у самоедов, на руках женщин. Для разнообразия остяк напьется и подерется да разве съездит в Обдорск на зимнюю (в декабре) ярмарку. Там, спрятав под полой упромышленную шкурку пушного зверя, крадется остяк к своему старому приятелю и не смеет отнести к другому, хотя бы тот и дал ему наверное подороже. Старый приятель — русский купец — ссудил его в долг мукой (без муки и остяк не живет), одолжил табаком, горшками, медными пуговицами, ножом; жену его иголками, бусами и всем нужным. Обходить такого человека ему не приводится; дикарь запутался в долгах, как рыба муксун в сетях, и сколько бы ни носил он пушного товара в свою яму (которую простодушием своим сам себе вырыл), ему не прикрыть ее и не заполнить. Недаром русские выстроились подле них в глухой и негостеприимной стране целым городом и ловко умеют спаивать, несмотря на закон, остяка одуряющей водкой за непомерную цену.

В феврале все остяки опять в своих зимниках: одни стерегут оленей и промышляют свежих зверей; другие, запасливые, ждут с весной новых радостей; у иных горе — покойник в юрте: надо лицо себе поцарапать до крови, выдергивать волосы и бросать их на труп, чтобы радовалась душа его, которая — по поверью — придет через шесть недель посмотреть: тоскуют ли. Жена покойного делает из полена куклу и, одевши ее в мужнину одежду, ставит на насиженное мужем место на нарах, потчует кушаньем, кладет спать с собой и целует. Только через год вдова покидает куклу, зарывая ее в землю.

Подледная рыбная ловля про себя или в самой Оби, или по ее притокам, где сидят остяки, — последние зимние занятия их, а последние удовольствия — это еда строганины или стружек сырой и мороженой рыбы — лакомства не чуждого всем сибирякам и из русского племени.

В конце мая Обь начинает трогаться и сполняться; вода лезет на низменные и рыхлые берега тундры, еще мерзлые и обледенелые. Остяки все еще держатся в зимниках. Но вот, если лед не сперся в устьях и вода не залила тундры на неоглядные пространства (выгнав остяков из зимников в лес на более возвышенные места), рабочее время близко. Прошел лед: остяк покидает зимник; сплачивает две длинные и глубокие лодки свои по две, настилает на них доски с вываренной древесной корой для юрты и плывет рекой Обью или большим ее притоком. Где-нибудь в удобном по приметам месте остяк ладит летнюю юрту, не круглую, как самоедский чум, а четырехугольную. Стены выводит низенькие, но крышу из ивовых стволов нахлобучивает высокую и обшивает древесной корой при помощи древесных гибких кореньев. На крыше остается отверстие для выхода дыма из очага, обложенного камнями; по соседству выстраивается новый сарай на столбах для добычи. Добыча эта — осетр и лососина — на уплату долгов и про русских; мелкая рыба, щука, окунь и другая — про себя в запасы на зиму. Купец сам солит рыбу; остяк только ловит ее незамысловатыми снастями. Купец — с барышом, остяк — опять с накладом и все еще с бесконечным долгом, но зато с мукой и другими припасами: ест салык — мучную похлебку, заправленную рыбьим жиром, лакомится пресными лепешками, испеченными в золе. И счастлив тем, что имеет свежую варку или рыбьи брюшки и кишки, догуста уваренные в жиру, да может грызть позелы — хребты муксунов, вяленные на солнышке. Это — лучшая пища остяков-рыбаков. Оленные остяки уходят за рыбой к самому океану.

Но когда разверзнутся хляби небесные и польются из них дождевые реки (о которых имеют понятие только тобольские остяки и самоеды), все рыбаки и оленные, при неистовом свисте вьюг и ветров, тянутся к лесам и зимникам. Летний лов рыбы переменяют остяки на зимние охоты на лыжах за пушным зверем, рыскающим по тундрам.

Иной на безделье свадьбу затевает: обяжется отцу невесты калымом и, уплачивая его постепенно, ездит к невесте тайком. Другие уходят в леса на звериный промысел. Два пуда сухарей, полпуда круп и пуд ржаной муки — запас на весь Великий пост. Нарта или санки — место склада, собаки, умные, но безголосые — перевозчики. Устанут собаки — хозяева впрягаются сами. Придя на место, ладят юрту. Ловят в ловушку, стреляют из стрел с круглым наконечником, чтобы стукать в морду зверька, оглушать его и не портить шкурки. В медведя и волка бросают стрелы с треугольным железным набалдашником.

Оленные остяки на прибрежьях Ледовитого океана и по трясинам тундры в летнее время находят громадные стаи всякой птицы: гусей, гагар, уток и лебедей. Один человек, не поленившись, способен добыть их до сотни в сутки. Для этого выбирают на реке мысок или залив, закрытый по берегу тальником. В тальнике делают для пролета птицы просеки в сажень шириной. На просеках устанавливают шесты и к верхним концам их на блоках и толстых бечевках привязывают сети. Сеть лежит на земле в то время, когда один из ловцов спугивает стаю птиц с воды. Птица видит светлое место прогалины, а за ней воду — летит туда в то время, когда приподнята сеть и попадает всей стаей в то мгновение, когда этого она всего меньше ожидает. Ловят рано утром или на заре вечером. Пух и перья продают остяки на Обдорской ярмарке, которая от всех других русских торгов отличается тем, что играет втемную, никому не видима, производится украдкой и понятна только простоватым остякам да плутоватым русским торговцам.

Вместе с купцами приезжают в Обдорск и чиновники для наблюдения, чтобы не спаивали дикарей водкой, и старшины остяцких родов для сбора ясака в пользу казны.

Остяцкие старшины в старину назывались князьями, но теперь князья по имени только. В самом деле они такие же простяки, так же бедны и закабалены русскими купцами и так же, наконец, существуют теми же рыбными и звериными промыслами и живут одинаково грязно. Князья — такие же добрые люди, гостеприимные до последней крайности, ласковые, насколько позволяет им быть таковыми их сумрачный, недоверчивый от постоянных обманов характер. Названы они так прежними владетелями (татарами), князьями же слывут они и при нынешних владетелях (русских). Теперь и татарский князь пособляет навоз наваливать, а остяцкий князь сам живет по колена в навозе. Зато и весь народ татары прозвали остяками (или, вернее, уштяками), то есть грязными и грубыми людьми. Екатерина II грамотами своими в 1768 году утвердила двух князей. Теперь остался один, который в 1854 году приезжал в Петербург и от императора Николая получил на шею золотую медаль на анненской ленте, богатую одежду и серебряный вызолоченный кубок. Зовут его Матвей Иванович Тайшин.

Остяцкие князья первыми приняли христианство еще при царе Федоре Ивановиче; но потом опять впали в язычество, и только дед и отец нынешнего князя записаны в книгах крещеными. Крещены также и многие из простых остяков, но христиане они только по имени, потому что в юртах держат идолов. Боготворят ручьи, камни, горы; большие деревья и места подле них считают священными; никто не притронется к дереву, не напьется воды, не сорвет травки, боясь прогневить божество. Домашних идолов кормят (мажут им лица) рыбьим жиром; а оленные остяки вместе с обдорскими самоедами чтут еще морских духов и песчаную отмель на Ледовитом океане. Съезжаясь туда, они купаются в морской воде для общения с водяными богами; бросают в волны медь или деньги, топят оленей и притом делают это всегда ночью и под руководством шамана.

Остяки, как и самоеды и все инородцы северные, охотнее придерживаются шаманства и почитают и повинуются в делах веры особым людям, называемым шаманами.

ШАМАНЫ

Бог один, да молельщики не одинаковы. Всяк по-своему Бога хвалит.

Если русскому духовенству не удается до сих пор просветить Христовым учением бродячих дикарей наших, то не столько виноваты в том удаленность мест, грубость нравов и другие природные препятствия, сколько мешают святому и великому делу шаманы. Эти люди, называвшиеся в старинной Руси кудесниками и волхвами, не только вооружали народ против проповедников и убивали их, но и теперь стараются уверить дикарей, что с новой верой придут новые порядки и обычаи. С ними наступит неминучая гибель всем народам, верующим в шаманство: русские люди смеряют и отнимут всю тундру, уведут народ в Русь и там станут со стариков брать подати деньгами, вместо ясака звериными шкурами; а молодых начнут, как татар, брить в солдаты. И если до сих пор всего этого не случилось, то именно потому, что стоят за своих прадедовские боги, гнев которых умеют претворять на милость одни только они, шаманы. Шаманы — посредники между злыми духами и людьми; на языческих жрецов они не похожи, но с нашими деревенскими плутами колдунами одного корня и одинаковой веры.