Сергей Максимов – Собрание сочинений в семи томах. Том 5. На Востоке (страница 101)

По счислении всех этих обстоятельств и данных за нами остается еще один вопрос, последний: справедливо ли убеждение, что в России понимают толк в чаях, любят только хорошие и пьют только настоящие?

Пить настоящие чаи в России не могут, потому что мешают, не позволяют делать этого наши торговцы, которые дали ход только чаям мешаным и приучили вкус потребителей почитать эту смесь чаями цветочными. В Петербурге и в России пьют их понемножку в форме подслащенного декокта, проваренного и пропаренного на трубе самовара, причем и последний остаток ароматного масла улетает, а самый чай, с прибавлением крепких кислот (лимонной, клюквенной, молочной и проч.), превращается в совершенно другое, новое вещество. Употребляемый с солеными, сдобными и сладкими булками, вкуснейший в мире настой цветочного чаю низводится таким грубым употреблением на степень и значение кирпичного; так пьют калмыки, киргизы и буряты этот чай в замену супа, щей и другого горячего. В Москве и городах по пути к Сибири цветочному чаю воздают большой почет, редко прибавляя посторонние примеси, и любят употреблять напиток в виде настоя и пьют неслащеным, приготовленным на хорошо вскипевшей (но не прокипевшей) воде. Чай, как неизбежный напиток после ночного сна утром и по окончании послеобеденного сна вечером, во всех местах этих, во всякое другое время дня понимается как самое лакомое и вкусное угощение и предлагается гостю как здоровый напиток, с крепким и отчасти справедливым убеждением, что «зимой чай согревает, летом прохлаждает».

Если прибавим ко всему нами сказанному еще наблюдение, что чайная торговля руководит с своей стороны общественными вкусами, оставляя в Сибири лучшие черные, втискивая в Москву в большинстве чаи цветочные и лянсинные, и снабжая Петербург по преимуществу красненькими, то мы имеем в руках еще новое и осязательное доказательство тому, что Россия толку в чаях знает мало. Положение это можем формулировать таким образом, что Сибирь пьет чаи, какие растут в Фучане и непорчеными везутся через Кяхту; Москва потребляет те, какие для нее и в ней сделают, а Петербург и вся Россия обходятся теми, которые привезут и за неимением других навяжут.

Из того же положения выходим мы и к тому заключению, какого доискались и по которому нам кажется ясным, что при неразборчивости вкуса, при невыработанности толку в чаях и худшим шанхайским, привезенным морем, должна предстоять равная участь удачи и успеха, какими пользовались до сих пор чаи кяхтинские. Не будем мы оттого пить хороших, но выиграем в денежном отношении на худших и дешевых. И дай Бог, чтобы удешевленный чай, надежный суррогат вина, еще больше ослабил пьянство, столь сильно распространившееся теперь, при дешевке и идя об руку с пивом и подарил наш трудовой рабочий народ хотя отчасти теми же добрыми качествами, каких безрасчетно и ретиво ищет он до сих пор в вине!..

МЕРЗЛАЯ ПУСТЫНЯ, ИЛИ ПОВЕСТЬ О ДИКИХ НАРОДАХ, КОЧУЮЩИХ С ПОЛУНОЧНОЙ СТОРОНЫ РОССИИ

МЕРЗЛАЯ ПУСТЫНЯ

Край крещеного света: дальше небо досками заколочено и колокольчик не звонит.

Там, где сплошь хвойные леса нашей северной холодной России начинают редеть, мельчать, часто сменяясь громадными мокрыми болотами, и наконец кончаются и не растут дальше, — там начинается та мертвая, страшная северная пустыня, которая у нас, в России, называется тундрой. Это огромное ледяное царство. Над ним солнце раз в году (21 июня) забывает спрятаться и делает летом двухмесячный день; другой раз (21 декабря) оно вовсе не восходит и производит такую же продолжительную ночь. С исхода марта до конца августа не потухает заря, в половине декабря только на полчаса времени можно потушить огонь. Солнце только приближается к горизонту и в полдень освещает свинцовое небо как бы вечерней зарей и расстилает над самой тундрой белесоватые сумерки: привычный глаз может разбирать мелкую печать. Если бы не серебряный блеск луны, яркий до того, что можно на значительном расстоянии различать очертания скал, шалаш дикаря и рога оленей; если бы не светящаяся белизна снегов и не северные сияния (там весьма часто играющие на темном небе и называемый «сполохами»), — заезжий человек мог бы сойти с ума в тоске и отчаянии от этих докучных и досадных ночей.

В октябре начинается зима. Всякая жизнь прекращается: небо чисто, облаков не бывает; воздух так чист и редок, что можно расслышать малейший, сдержанный шепот — можно говорить со встречным за целую версту. Все жидкое превратилось в лед; вся земля засыпана снегом. Всюду царствует мертвая, могильная тишина. Собственное дыхание, биение своего сердца — вот все, что может слышать человек в этом затишье, которое непривычного пугает и подавляет. Видны лишь звезды, луна, снег и лед.

Но вот солнце начинает почаще заглядывать, подальше застаиваться; дни начинают расти, воздух начинает согреваться. В начале мая вскрывается лед на реках и изнывает снег на земле. Лето наступает быстро. Природа, словно невольник после заточения, спешит наиграться, натешиться и скоро (в несколько дней) одевается зеленью. Из теплых стран с юга прилетают стада лебедей, гусей, уток; бойко одни за другими всходят и зреют растения, появляются цветы и плоды. Солнце, бросая лучи свои беспрерывно, творит те чудеса превращений, которым неверующий глаз, не видя, не поверит.

Но и в это живое, благодатное время, когда говорит жизнь на земной поверхности тундры, вечная, немилостивая и неумолимая смерть уж тут, вблизи, под боком и наготове. На поларшина, на аршин вниз и вглубь лежит лед, ледяной пласт земли, от веков мертвый и не тающий. В то время, когда эти вечно ледяные пласты мертвят всякий корень, который к ним прикоснется, убивают всякую растительность, — верхние слои, подвергнутые животворным лучам солнца, представляют не что иное, как мокрую и бедную пустыню. Глаз ничего не видит, кроме белой пелены густорастущего оленьего мха, или ягеля, там, где больше влаги, и кажется красноватым ржавым болотом везде, где на более сухих местах растет так называемый кукушкин лен. Лишь изредка показываются скудные кусты приземистой ивы. Здесь не хотят жить даже камни, рассыпаясь от жестоких морозов в дресву и выветриваясь на сильных ветрах в песок. Самая страна — по поверью самоедов — не создана Богом, а могла появиться лишь после потопа. Ей отмежевано на земле столько места, что целая часть света, какова наша Европа, меньше тундры; другая страшная пустыня — жаркая и песчаная африканская Сахара, также уступает величиной своей нашей северной ледяной тундре. Тундрой кончается земля, тундра лежит на берегах того океана, по которому бродят вечные льды и который делает всю нашу родину такой холодной, каковы только Швеция с Норвегией, Англия с Шотландией и некоторые датские и американские острова, и владения. Тундра сделала даже самое имя нашей Сибири — страшным в целом Божьем мире.

Мы намерены говорить только о той тундре, которая принадлежит России, а принадлежит нам ее самая большая половина. Начинаясь в Норвегии на берегах Северного моря, она идет на восток, придерживаясь океанских гранитных берегов. За рекой Торнео, текущей с севера в Балтийское море, тундра вступает в русские владения, стелется по Мурманскому берегу океана выстилает весь тот огромный клин, который упирается в Белое море и называется Лапландией, спускается к югу, придерживаясь берегов Кандалакшской губы Белого моря. Начинаясь по ту сторону этого холодного моря, тундра стелется опять с большей силой и постоянством дальше к востоку и прорезывается на пути своем двумя огромными реками — Мезенью и Печорой. В промежутке между реками она называется Малой Землей или Тиманской тундрой, которая огромным косяком земли врезывается внутрь Ледовитого океана под именем полуострова или тундры Канинской. По ту сторону Печоры северная русская пустыня широко и привольно тянется по направлению к Уральским горам под именем Большеземельской тундры; выстилает своей серой, мокрой и бесплодной землей гранитную подошву этих гор, отделяющих Россию от Сибири, Европу от Азии. По Азии тундра протянулась во всю длину ее и занимает третью часть всей Сибири; местами она одолевает на юге лесную область и далеко уходит в нее; местами уступает лесам и побеждается ими, то есть начинает придерживаться облюбленных ею мест, ближайших к океану. В океан она продолжает вдаваться большими клиньями и раз врезалась так далеко и глубоко, что выродила самую страшную и никем не обитаемую пустыню, известную в Сибири под именем Таймырской Земли, между устьями двух громадных сибирских рек Енисея и Лены. Реки эти, вместе с третьей огромной Обью и меньшими (но также большими) Хатангой, Анабаром, Оленеком, Яной, Индигиркой, Колымой и многими другими, прорезая разрыхленную мокрую тундру, так широки в берегах своих вблизи устьев, что кажутся огромными озерами. Так, например, Лена, величайшая река Сибири, при впадении в океан разливается верст на двести. До Лены тундра представляет гладкую равнину, как море, и только за этой рекой она становится возвышенной над океаном, а за рекой Колымой изрезана такими же мертвыми, голыми, как сама она, горами. Высокие горы эти составляют продолжение Станового или Яблонового хребта, разрезающего собой всю Восточную Сибирь на две части.