Сергей Макаров – Минус отец (страница 9)

– А известно, кто ее адвокат?

– Да, известно. Синегоров.

– Какой из них?

По характеру братья Синегоровы очень отличались и прежде часто выступали на разных сторонах. После того, как они помирились, московские адвокаты потеряли возможность наблюдать за стычками братьев, зато теперь обсуждали их совместную работу.

– Я так понял – Виктор Всеволодович.

– Это легче, – не стал скрывать Смирнов.

В отличие от крутого нравом и склонного к решительным действиям Владимира младший брат, Виктор, был вежливым и доброжелательным, настроенным на общение и обсуждение. Конечно, с ним тоже весьма непросто вести дела, ибо он сильный переговорщик, но хотя бы беседовать комфортно. Адвокатская деятельность и так трудна, а когда общение складывается напряженно, то все становится еще сложнее.

Смирнов приехал в офис Синегоровых. Навстречу ему шел старший из них – Владимир. Увидев Смирнова, он приостановился, явно вспоминая его. Смирнов тоже замедлился, увидев его, потому что понял, что управляющий партнер их бюро мог ошибиться и на самом деле переговоры нужно проводить со старшим Синегоровым – а встреча с ним явно требовала специальной психологической подготовки.

– Георгий … Юрьевич … Смирнов – так? – наконец проговорил Синегоров.

– Да, это я, – ответил Георгий, внутренне собираясь, как перед дракой.

Хоть он и был старше, чем Синегоров, тот был известен как человек резкий и прямолинейный, что заставляло быть осторожными в общении с ним.

– Здравствуйте! – неожиданно сказал Синегоров, решительно направляясь к нему и протягивая руку для рукопожатия. – Я – Владимир Синегоров.

– Здравствуйте, Владимир Всеволодович.

– Рад познакомиться.

Поздоровались. Рукопожатие у Синегорова было очень крепким – медвежьим.

– Знаю, что мой брат, Виктор Всеволодович, ждет вас.

– Да, жду, – проговорил младший Синегоров от двери переговорной. – Пропусти Георгия Юрьевича.

Старший Синегоров еще раз пожал Смирнову руку и пошел дальше по коридору.

– Общаться с моим братом непросто, да? – с улыбкой спросил младший Синегоров, явно заметив напряженность Смирнова.

– Да, – признался Георгий.

– Если бы вы только знали, сколько преград нам помогает преодолевать такая репутация Владимира Всеволодовича! – с улыбкой сказал Синегоров.

Смирнов посмотрел на него, удивляясь подобной откровенности – ведь они с Виктором Синегоровым, конечно, слышали друг о друге, но лично познакомились лишь сегодня.

Собеседник молча смотрел на него со своей фирменной широкой фамильной улыбкой – и Георгий почувствовал, что они с Виктором Синегоровым изначально относятся друг к другу со взаимным уважением. Он понял, что его собеседник доверяет ему, и был искренне благодарен за это.

Взаимное доверие способствовало успешному проведению переговоров. Правда, этому еще очень помогло то, что супруги, интересы которых представляли адвокаты, были настроены мирно разойтись: оба понимали, что озеро их семейного союза, к сожалению, уже высохло до последней капли, и поэтому не стремились сохранять брак. Конечно, у каждого имелись свои интересы и по имуществу, и по детям, которых было двое: подростки, мальчик и девочка. но когда супруги относятся друг к другу пусть уже без любви, но все еще с уважением, вопросы решаются без особых обострений.

Пока шли переговоры, Смирнов и Синегоров пили чай, Георгий с удовольствием отметил его насыщенный вкус. Он не любил кофе, пил его только при необходимости, рассматривая как часть церемонии знакомства, и при первой же возможности просил чай.

Поставив пустую чашку, он сказал, совершенно искренне радуясь:

– Как же хорошо, что мы с вами обо всем договорились. Но Наваровы молодцы, что не стали воевать, а поручили вам и мне обо всем договориться. И главное – дети защищены от дележа их в суде.

– Точно! – подхватил Синегоров. – Тягостно, когда родители, как безумные, воюют, не думая, что вредят своим детям!

– Да! – откликнулся, в свою очередь, Смирнов. – А хуже всего, когда матери запрещают отцам видеться с детьми.

– Это да, – согласился Синегоров. – И ведь не понимают они, что тем самым вредят прежде всего детям.

– Да!

Смирнов говорил очень воодушевленно:

– Правосудие у нас матереориентированное! Если за детей бьются и отец, и мать, и при этом оба родителя характеризуются положительно, в девяносто пяти случаях из ста суд оставит детей с матерью!

– Да! – согласился, в свою очередь, Синегоров.

Смирнов продолжал, так же горячо:

– Поэтому отец, не желающий терять связь со своими детьми, будет биться-биться, сначала в суде, потом у приставов-исполнителей, но никакое решение о порядке его общения с детьми не сможет смести преграды, возводимые матерями, ведь никак не преодолеть то, что ребенок вдруг, оказывается, заболел, или вдруг ушел на день рождения одноклассника, или бабушка – бабушка по маме, разумеется – вдруг именно на этот день взяла билеты в цирк и повезла туда внука.

Георгий говорил в таком запале, что непроизвольно начал сердиться.

– А если мать еще и настраивает ребенка против отца, говорит ему, что папа плохой – общения не будет. И отец отступится – ну невозможно биться в закрытую дверь вечно. И он создаст новую семью, и у него родятся новые дети – и он на них перенесет все свою заботу и внимание. А самое главное…

Георгий высказывался столь эмоционально, что для убедительности даже поднял указательный палец правой руки.

Синегоров внимательно слушал.

– А самое главное – он и все свое имущество завещает детям от нового брака, с которыми ему никто не мешал общаться. А имущество к концу его жизни может быть значительным, он и бизнес крепкий может создать, и недвижимость купить.

По устрожающейся интонации становилось понятно, что Смирнов даже начал немного раздражаться.

– И не нужно говорить, что отец предал своих старших детей, предпочтя им младших! Не надо было препятствовать его общению с ними, не надо было настраивать их против него – тогда он разделил бы наследство между всеми детьми. А так – женщина, поднявшая бурю, лишила своих детей наследства.

Георгий замолк – и даже сам удивился той горячности, с которой он это говорил.

Пару секунд они молчали, а потом Виктор Синегоров встал и решительно протянул Смирнову правую руку:

– Георгий Юрьевич, мы с вами мыслим одинаково! Вот прям одними и теми же словами!

Они молча крепко пожали друг другу руки. Смирнову было исключительно приятно единомыслие с таким человеком, как Виктор Синегоров.

Смирнов прошелся по своему небольшому кабинетику, приблизился к окну. На улице было неприглядно: заканчивающийся февраль, как взбалмошный монарх, сегодня замораживал снежной поземкой ту грязь, которая оставалась после предыдущих теплых дней распутицы и мерзослякотности. В такую погоду даже пейзаж старого московского района не радовал.

Не полегчало – не развеялось.

Накатило раздражение. Если бы практика шла на подъем, было бы проще. А так – практика стала буксовать, ибо молодые адвокаты уже поджимали – энергичные, современные, технически хорошо оснащенные.

Смирнов подошел к шкафу с делами, взял с нижней полки бутылку французского коньяка, которым угощал Рацимирова (до того она стояла там непочатой уже несколько лет – он даже не мог вспомнить, кто и по какому поводу подарил ее). Немного засомневавшись, Георгий полминуты вертел бутылку в руках, не решаясь откупорить, но потом уверенным движением открыл, достал рюмку, налил напиток. Еще двадцать секунд сомнений – и он одним глотком осушил рюмку.

Коньяк был хороший, но ему не полегчало.

А гори оно все синим коньячным пламенем! Смирнов повторил – теперь уже без секунд сомнения.

Шоколадно-ореховые конфеты были никудышной закуской под коньяк, но Георгий не задумывался об этом.

Третью рюмку он опрокинул в себя сразу после второй и закусил конфетой.

Какая гадость эта ваша шоколадная нуга.

Секретарь в конце рабочего дня, поняв, что адвокат Смирнов не выходит из кабинета, осторожно заглянула к нему, увидела, что он спит в кресле, и осторожно прикрыла дверь.

«Перетрудился», – подумала она.

Да – и перетрудился тоже.

Ничего другого Смирнов и не ожидал: Декаброва в тот же понедельник подала в суд ходатайство о запрете Рацимирову общаться с детьми, и уже во вторник оно было рассмотрено и удовлетворено судьей. Смирнов, узнав об этом, подал частную жалобу, но понимал, что теперь, после нанесенных отцом сыну «побоев» – она же представит ту оплеуху как побои – его жалоба будет отклонена, и в этот раз запрет вступит в законную силу.

Но – обжаловать определение все равно нужно.

Смирнов решил обратиться в органы опеки и попечительства, чтобы постараться хотя бы уравновесить то, что они по обыкновению настроены против отцов. У него давно был наработан такой прием: доверитель – борющийся отец – по его рекомендации сам обращался в орган опеки, как бы – посоветоваться. Когда сотрудницы видели нормального отца, который искренне хочет принимать участие в воспитании детей, то неприязнь к мужчинам нередко сменялась умилением при виде такого правильного папы, да еще и пришедшего к ним посоветоваться – к ним, а не ко всяким адвокатишкам, которые только и умеют, что деньги с клиентов тянуть да пустые скандалы в судах раздувать – так думают многие сотрудницы органов опеки, и их невозможно убедить в том, что они решительно не правы. В худшем случае они относились к такому отцу нейтрально, а в лучшем начинали ему помогать, иногда даже выступая против матерей. Однако отца нужно отправлять в орган опеки тогда, когда судебного процесса еще нет вообще, чтобы он обратился туда первым из двух родителей конкретных детей, вокруг которых сгущаются тучи судебного спора. А сейчас и процесс уже идет, и Рацимирова нельзя отправлять туда, потому что он привык командовать подчиненными, слушаться готов только своих руководителей, а с разными мелкими чиновниками – вроде тех самых сотрудниц органов опеки – вообще не умеет общаться. Он со всеми за пределами высоких кабинетов своей организации привык разговаривать высокомерно – а в органах опеки это не любят.