Сергей Львов – Альбрехт Дюрер (страница 4)
В Нюрнберге не было цехов и цеховых уставов. Городская знать, патриции, давно запретила их. Боялись, что цеха обретут вес и влияние, как это было во многих других городах. Но законы профессии существовали. Они были записаны в утвержденных Советом города установлениях. Они жили в обычаях мастерских. И неукоснительно требовали, чтобы каждая, казалось бы, незначительная операция была выполнена по строжайшим правилам. То, чего не увидит заказчик, то, что оставалось скрытым от глаз, отделывалось столь же тщательно, как лицевая сторона. Вот, например, светильники для церквей. Они видны только снизу. Но их верхние части полировались не менее старательно, чем нижние. Бог видит все и отовсюду, говорили старые мастера. Облегчить себе работу, по их убеждению, значило погрешить не против заказчика, а против своего мастерства и его святых покровителей.
Альбрехт Дюрер-старший понимал, что уготовил своему сыну нелегкий путь. Но лучшего пути он не ведал. Этот путь некогда избрал его собственный отец. Дело сына и внука идти по нему, сохраняя и умножая скромную славу достойного имени, прибавляя новые крупицы к золотому кладу прежнего опыта. Пусть он упорно совершенствуется в том мастерство, которое не зря называют также и художеством.
В 1484 году Альбрехт Дюрер-младший был еще мальчиком. Он перестал ходить в школу, где учился несколько лет. Он ученик в мастерской отца. Привыкает. Хотя поначалу было очень трудно. По всему переулку Кузнецов с утра раздается перестук молотков, сипло вздыхают раздуваемые мехи, скрежещут напильники, негромко и печально поют подмастерья. Пахнет горящим углем, металлической окалиной, кислотой.
Альбрехт Дюрер-младший оторвался от своего урока. Велено было натолочь угольный порошок. Он задумался. Задумался глубоко, так что отступили, пропали все привычные звуки и запахи. Он сидел подле окна. Круглые стекла в свинцовой раме были такими толстыми, что казались зеленоватыми. Свет, проходивший через них, освещал мастерскую ровно, но не сильно, почти без теней. Рядом с окном висело маленькое тусклое зеркало. Мальчик пристально, не отводя глаз, смотрел в него. Потом взял в руки серебряный карандаш. Дотронулся карандашом до бумаги. На бумагу лег мягкий серо — серебряный штрих. Прикосновение карандаша к бумаге он ощутил кончиками пальцев, всей рукой. Оно пронизало все тело, отдалось в сердце острой радостью...
Были работы в мастерской, которые оставляли его равнодушным, другие он делал с охотой. Но ни одна из них даже отдаленно не вызывала такого чувства, как прикосновение карандаша к бумаге. Объяснить это чувство словами он не смог бы, но вырваться из его плена тоже был не в силах. Он знал: отец может рассердиться, но не возвращался к своему уроку. Он рисовал. Рисовал себя.
...На прямоугольном листе плотной шершавой бумаги мальчик изобразил себя вполоборота. Когда смотришь на этот автопортрет, чувствуешь, что он нарисован рукой, которая не первый раз взяла карандаш. Рисунок выполнен почти без поправок, сразу и смело. Лицо на портрете серьезное, сосредоточенное. Мягкостью черт оно напоминает отца. Облик совсем юный, пожалуй, мальчику не дашь тринадцати лет. У него по-детски пухлые губы, плавно очерченные щеки, но не по-детски пристальные глаза. Во взгляде есть некая странность: кажется, что он обращен внутрь самого себя. Шелковистые вьющиеся волосы закрывают лоб и уши, падают на плечи. На голове плотная шапочка. Мальчик одет в простую куртку. Из широкого рукава высунута рука — хрупкое запястье, длинные тонкие пальцы. По ним не видно, что эта рука уже привыкла держать клещи, напильник, молоток, штихель.
Мальчик не задумывался над тем, что взялся нарисовать автопортрет — необычная задача для того времени. Он не ждал, что будет легко, но и не страшился, что будет трудно. То, что он делал, было для него необходимо и естественно. Как дыхание. Это он почувствовал, когда попробовал рисовать впервые, и сохранил это ощущение на всю жизнь. Он работал серебряным карандашом. Спрессованная палочка серебряного порошка ложится на бумагу мягким штрихом. Но штрих нельзя ни стереть, ни поправить — рука художника должна быть твердой. Может быть, недетская серьезность и сосредоточенность в лице — от трудности почти непосильной задачи. Альбрехт Дюрер-младший справился с ней удивительно.
Иногда говорят, что автопортрет этот — робкая, ученическая работа, лепка складок одежды, например, еще не свободна. Быть может, это так. Но как внутренне независим юный художник! Он не ощущает никаких преград между собой и задачей, которую сам себе поставил. Он хотел быть как можно вернее тому, каким видит себя. Легко сказать, как можно вернее. Это целая программа. Юный человек, подросток, почти ребенок на этом автопортрете интересен нам. Даже если мы не знаем, что он — будущий великий художник. Хочется понять, о чем он думает, когда вглядывается в себя.
Несколько десятилетий спустя детский рисунок попался на глаза мастеру. Он не рассмеялся над ним, как над незрелым опытом, а надписал в верхнем правом углу: «Это я сам нарисовал себя в зеркале в 1484 году, когда я был еще ребенком. Альбрехт Дюpep». В этих словах — нежность взрослого к собственному, давно отшумевшему детству, уважение мастера к одному из своих первых опытов.
В мастерской между тем продолжалась работа, с которой рисунок Альбрехта Дюрера-младшего ничем не был связан. Разве только тем, что отец и мастерская научили его обращаться с серебряным карандашом — тут им пользовались, когда набрасывали эскизы будущих изделий и рисовали узоры для чеканки и гравировки. Рисунок увидел Альбрехт Дюрер-старший. Он глядел на него со смешанным чувством. Конечно, его наследник должен уметь рисовать. Без такого умения в профессии златокузнеца ни на шаг. И мальчик, видит бог, умеет. Но кроме гордости рисунок вызывает тревогу. В тринадцать лет у мальчика могла бы быть пошире грудь и покрепче руки. Увы, он не кажется на этом рисунке здоровым. Веселым и счастливым он тоже не выглядит. И теперь, когда на бумаге закреплено то, что отец иногда замечал и чего порою не видел, ему больно смотреть на этот портрет. Пусть он был бы нарисован похуже, но мальчик глядел бы повеселее. С некоторых пор рисование занимает сына больше того, что делается в мастерской. Это тоже тревожит отца. Но ничего, мальчик еще молод. Нельзя держать его целыми днями в четырех стенах. Пусть оглядится. В городе есть на что посмотреть. Для этого не нужно даже далеко уходить. Достаточно пройти по собственной улице.
Тот домишко, где родился и рос Альбрехт Дюрер-младший, был пристроен к дому Иоганна Пиркгеймера. Несколько лет назад семья переехала, но недалеко, в дом под крепостью, и Дюреры продолжают бывать в доме Пиркгеймеров, что выходит фасадом на Господский рынок. Здесь им всегда рады. А это дом интересный. В нем много книг в кожаных переплетах с бронзовыми, а то и позолоченными застежками — и печатных и старых рукописных с красиво и ярко разрисованными заглавными буквами. Такие буквы помещаются в начале глав на фоне узоров, образуются из переплетенных растений или фигур зверей и людей. В некоторых книгах есть гравюры — на полстраницы, а то и на всю. Разглядывать их Дюрер-младший готов бесконечно.
В доме богатых соседей есть вещи, каких Альбрехт в своем и не видывал. Например, стоячие часы с гирями и маятником, которые торжественно отбивают время. Огромные печи облицованы изразцами, и на изразцах — сцены из Евангелия. В одной из ком-пат стоит домашний орган, а пол в ней застлан толстым ковром, привезенным из далеких краев. В доме Пиркгеймеров — резные стулья с высокими спинками, а в доме Дюреров сидят на скамьях и табуретах. В доме Пиркгеймеров поверху высоких шкафов, украшенных резьбой, идут зубцы, как на крепостной стене. На стенах висят расписанные майоликовые тарелки — раньше их привозили из Италии, теперь делают в Нюрнберге. Когда смеркается, в парадных комнатах зажигают белые восковые свечи. Дом Дюреров освещается сальными свечами или светильниками, в которые наливают растопленный жир. В свинцовые переплеты окон у Пиркгеймеров вставлены не маленькие круглые стекла, а большие квадратные и прямоугольные. Они лучше пропускают свет.
В этом привлекательном доме, однако, не все благополучно. Из-за семейных неурядиц, о которых старшие говорят недомолвками, и из-за службы у разных князей, о которых они говорят с почтением, Иоганн Пиркгеймер бывает в своем нюрнбергском доме наездами, большую часть времени проводя в других городах, а то и в Италии. Его сын Вилибальд — он на год старше Альбрехта — воспитывается не в родном городе, а при дворе епископа Эйхштадтского и часто сопровождает отца в его путешествиях, но иногда появляется в Нюрнберге. Видно, в один из таких приездов молодые Дюрер и Пиркгеймер и познакомились. Знакомство стало дружбой, которая прошла через всю жизнь обоих.
Но не только домом Пиркгеймеров примечательна Крепостная улица. Она принадлежала к богатому кварталу. Соседями Дюреров были Шейрли. В их прекрасном доме останавливался сам император, когда приезжал в Нюрнберг. На этой же улице дом Гартмана Шеделя, человека образованного, много путешествовавшего, городского врача и историка. Шедель собирал книги, рукописные и печатные. В городе знали, что он трудится над «Всемирной хроникой». Там будут собраны изображения и описания множества немецких и чужеземных городов, а также знаменитых людей. В его «Хронике» можно будет увидеть не только императоров, королей, епископов, полководцев, ученых, но даже бунтарей, наказанных за бунтарство. Задумана эта книга как иллюстрированная энциклопедия.