Сергей Лукьяненко – Затерянный дозор. Лучшая фантастика 2017 (страница 49)

Лешка поежился и, спрятав руки за спину, скрутил пальцы в дули — так, на всякий случай. Так учили: «…при ударе закрыть глаза, принять защитную позу, сохранять спокойствие. Ожидать помощи специалистов». Не поможет, конечно. Ничего страшнее прорыва быть не может. Прорыв — это когда разрушается сама основа мира, и не знаешь, что реально, а что — нет. Вода оборачивается ядом, земля хватает за ноги, а по улицам ходят голодные мертвецы. Ты можешь превратиться в мышь или стать оболочкой для злого духа…

А отец изливался, заводясь все сильнее:

— Еще и прикалывается, падла… Мол, не стоит часто тревожить души уважаемых динозавров. И все хихикает, а сам в костюмчике, чаек перед ним с лимоном, у бездельника… Вот, говорит, начальство прикажет — тогда встряхнем, а так — извините… Взять бы гада за шкиряк да носом в землю! — Отец грохнул кулаком по столу, и ложка в любимой маминой кружке с маками жалобно звякнула. — Мало их мне на работе, еще и домой названивают…

Вот сволочь Миха, по морде бы ему дать, способному, подумал Лешка. Подставил со своей математикой… Все они гады.

— Мы руками работаем, вот этими, ясно? — Отец развернул задубелые ладони. На линии жизни темнело коричневатое маслянистое пятно. — У нас в семье халявщиков нет! Смотри, наберешься от этого, шкуру спущу!

Лешка помотал головой.

— Ты ж знаешь, па, я не халявщик, — еле слышно выговорил он.

(знаю ты тоже из этих не смей мне врать лживый засранец неси ремень)

— Михе своему скажи, чтоб не названивал, нечего.

Лешка заторможенно кивнул; отец решительным жестом развернул газету и скрылся за ней. Кажется, пронесло на этот раз. Страх слегка отступил, и Лешку затрясло от ярости. Если бы этих гадов-чистоплюев не было, отец приходил бы домой в нормальном настроении. Если бы Мишка не названивал… если бы… если бы им с отцом не мешали. Лешка старается изо всех сил, из шкуры вон лезет — а что толку, если любой чудак на букву эм может все испортить?

— Вот же гады, — пробормотал отец. — Что творят! Порчу б на них наслать, на козлов…

— Сволочи! — поддакнул Лешка, но все зря: из-за газеты донеслось только раздраженное хмыканье. Он тихонько вздохнул.

— Мать твоя где? — спросил отец, не отрываясь от статьи.

— На работе.

— Чаю мне налей…

К счастью, Миха перезвонил, когда отец был в душе — Лешка слышал шум воды и громовое фырканье.

— Так что по математике задали? — прохрипел он.

— Слышь, Миха, у меня папка ругается. Ты лучше не звони больше.

— Ладно… — недоуменно просипел тот. — Так что…

— Ты не понял, что ли? Батя щас опять орать будет. И вообще, чего ты сам не узнаешь, ну, как вы там умеете? Слабо, что ли?

— Ты дурак? Нельзя же…

— Сыкло ты.

— Сам такой. Ну, Леха, ты мне друг или портянка?

— Да что ты прицепился? — сдавленным фальцетом взвыл Лешка и тут же перешел обратно на шепот: — Все равно ты в следующем году в спецкласс уйдешь, это все знают…

— Ну и что? И вообще ты, может, тоже уйдешь, — возразил Миха. — Теста ведь еще не было, ты ж не знаешь…

— Что?! — пискнул Лешка и покосился на Машину. На шее испуганно забилась жилка. — И вообще хватит уже. Тебе хорошо, а у меня папка орет…

— Да иди ты со своим папкой.

Лешка послушал короткие гудки и бросил трубку. Будто в ответ в ванной затихла вода; послышались шумные вздохи и монотонное гудение — отец напевал что-то, вытираясь. Похоже, настроение у него наладилось.

Лешка сжал зубы и раскрыл тетрадь по математике. В носу щипало, и сдавленное горло болело — как будто это у него, а не у Михи, была ангина.

У меня есть Машина, подумал Лешка, бессмысленно пялясь на страницу. Машина… До теста осталось два дня. Надо решаться.

И он впервые подумал о том, что черный и блестящий, как нефть, раструб из глянцевого скользкого картона можно обратить не только на себя.

Накануне их предупредили: кто опоздает — допущен не будет. К самому важному в жизни событию надо относиться ответственно. Девять — число силы, рубеж, до него все — дети, а после… Вслух этого, конечно, не говорили, и учителя твердили как заведенные, какие прекрасные профессии можно освоить без всяких способностей, но все знали. Лешка знал — потому что знал его отец. Мир делится на чистоплюев, которые катаются как сыр в масле, и честных работяг, которые мучительно тянут лямку, и это — несправедливо. Но если уж приходится выбирать…

Лешка не торопился. Просто не пойти он не мог: у отца была пересменка, и сейчас он слонялся по квартире, держась за сердце и приволакивая ноги. В такие утра он бывал хуже, чем пьяный: на дне глаз, накануне налитых бессмысленной злобой, плескался ужас, как будто отец догадывался о мертвяке. Совершенно невыносимо было видеть эти глаза. Даже подумать было страшно о том, чтобы остаться дома. А просто прогулять — позвонят родителям, и опять же… Лешка посмотрел на часы: ага, тест уже пять минут как начался. Маловато.

Он замедлил шаги, усилием воли заставляя себя не спешить: под утро ударил мороз, и Лешка едва чувствовал пальцы на ногах. Вчера… вчера было так же. Он сидел и смотрел в черное нутро Машины, и — ничего не происходило. Ничего. Лешка прислушивался к себе, ища изменения, но чувствовал лишь покалывание в отсиженных ногах. Вязкая тишина была, как скважинами, источена множеством мелких звуков. В верхней по диагонали квартире цокала когтями по паркету болонка. В нижней девочка-первоклашка, имени которой Лешка не знал — вот еще! — дважды сыграла на пианино гамму, сбивчиво, одним пальцем, а потом крышка инструмента захлопнулась, и по пятиэтажному дому еще долго бродил угасающий звон. За стенкой храпел сосед-пенсионер. Кто-то кашлял — кажется, вообще в соседнем подъезде. Из-под двери несло холодом. От перегретой Машины — жаром. И — ничего не происходило. Ничего.

Холод уже пробрался под пальто, высасывая силы. Собственное тело казалось Лешке легким и прозрачным, как лед. Пришло в голову, что это тоже выход: просто дать морозу сделать свое дело. Лешка представил, как стоит на узкой тропинке, протоптанной в заваливших школьный стадион сугробах, — твердый и звонкий, как только что принесенная в дом новогодняя елка. Но все-таки недостаточно твердый: вот подлетает ворона и, хрипло каркнув, погружает стальной клюв в живот, а он все стоит, и снег лежит на плечах ровными пластами, так же как лежал на папином тулупе… да ведь кто-нибудь обязательно стукнет папе… Лешка вообразил, как отец гонит его домой, понукая тычками в шею, у всех на глазах, и ему захотелось сжаться в комок, чтобы никто не мог увидеть его лица — и самому никого не увидеть. Все узнают, что он натворил и что будет дальше. Ремень (ты что еще выдумал щенок) со свистом обовьется вокруг обледенелого бедра, и сначала Лешка ничего не почувствует, вообще ничего, кроме обжигающего холода, кожа будто онемеет, а потом придет боль и вместе с ней — крик, и отец занесет руку для следующего (совсем обнаглел издеваться над отцом а ну заткнись) удара.

Лешка, корчась от едкого как щелочь стыда, потер занемевший нос варежкой и нога за ногу поплелся дальше. Еще минуты три — тогда уж точно не пустят, и до весны проблема решится. Весной будет второй тест — для тех, кто болел или еще почему-то пропустил. Три месяца — целая вечность, за это время Лешка что-нибудь обязательно придумает. Зря он надеялся на Машину. Глупо было воображать, что он сможет сделать (думаешь ты здесь самый умный) такую сложную штуку.

Заснеженный школьный двор, залитый сереньким утренним светом, был пуст — только стоял у ворот неприметный автобус. Наверное, из-за теста, подумал Лешка: мало ли… Он сунулся было к главному входу и остановился: тест проходил в малом крыле, спецкорпусе. Лешка еще ни разу там не был — не пускали, да не очень-то и хотелось. Он с ненавистью посмотрел на сияющие чистотой окна. Никогда он туда не перейдет. Не будет он учиться с этими чистоплюями. Гады они все и халявщики.

Лешка решил постоять еще минутку — чтобы уж точно не пустили — и вздрогнул, заметив движение у стены главного корпуса. Под окном учительской, сжимая у горла воротник пиджака, скорчился на морозе длинный рыжий старшеклассник в пальто нараспашку. Нос его уже успел полиловеть. Уши пылали от напряжения.

Старшеклассник выпрямился и отпрянул. Почти сразу же заскрипела дверь главного входа, и Лешка обреченно замер, уже видя мысленным взором, как на крыльцо выдвигается монументальная фигура завуча. Но вместо этого в дверях показались двое в форме. Между ними шел бледный до синевы Сережка Юрин из десятого «А», известный на всю школу хулиган и отличник. Следом, нервно потирая руки, бежал директор. Лешка шагнул было назад, но тут же понял, что начальству сейчас не до него.

— Что случилось? — робко спросил он у старшеклассника, который, отступив от своего наблюдательного поста, с преувеличенным вниманием рассматривал какую-то точку за горизонтом. Тот покосился на автобус — Сергея уже усаживали; лицо директора, крутившегося рядом, походило на смятую пыльную тряпку. Рыжий возбужденно взмахнул красными, покрытыми цыпками руками и тихо затараторил:

— Да говорил я ему — плюнь ты на эту фифу, мало ли телок в школе, и посимпатичнее есть, тебе любая… ну, это. Не-ет, влюбился он, понимаешь. А она — ни в какую. Ну, он и заплатил Борьке, тому, кривому, из десятого «М». За приворот. Борьку еще вчера того. Неправомерное применение в личных целях, статья…