Сергей Лукьяненко – Затерянный дозор. Лучшая фантастика 2017 (страница 48)

В шесть двадцать утра возвращаюсь на фабрику. Полчаса уходит на перенастройку автомеха. Вставляю эталон-ленты, даю команду на производство дубликатов.

Через час третья смена покинет фабрику и получит новый набор перфолент с новыми рефлексами, новой информацией и механизмами осознания этой информации.

Через час первая смена выйдет на работу. И вместо программы, предписывающей им покорность и трудолюбие, люди войдут на фабрику пусть мертвыми, но свободными и полными достоинства.

Я не знаю, чем это закончится.

Грядет ли революция стим-зомби или мертвые смогут договориться с живыми? Принес ли я войну в самое сердце Санкт-Винтербурга? Проклянут ли меня потомки навеки или имя мое исчезнет из этого мира вместе с моим сознанием?

Вся моя жизнь, в том числе посмертная, — медленное падение в бездну, из которой мне никогда уже не выбраться.

Давление пара ослабевает, и контроллеры в моей голове бьют тревогу. Безудержно крутятся перфоленты с инстинктами и рефлексами, штифты бьются в истерике, требуя немедленно подключиться к стим-станции.

Я надеюсь уйти по тоннелю так далеко, чтобы меня не успели найти.

Я надеюсь узнать ответ на свой последний вопрос.

Карина Шаинян. Что ты знаешь о любви

Когда Лешка поднялся на сопку, поземка уже превратилась в настоящий буран; ветер, злобно завывая, отвешивал тяжелые ледяные оплеухи, и Лешка привычно вжимал голову в плечи. В горле бился болезненный ком, предвещающий ангину: весь подъем дышать получалось только ртом. От холода нос намертво забило, из него текло, и приходилось вытирать рукавом противную соленую корку, намерзавшую над губой. Лешку почти сдувало с лысой вершины, где росла единственная кривая лиственница; но этот же ветер смел с каменистой почвы снег, и можно было, не опасаясь тут же провалиться по пояс, снять слишком длинные, взятые на вырост лыжи.

А еще буран надежно скрывал от случайного взгляда из долины. И без того тщедушный и неприметный, сейчас Лешка казался и вовсе чем-то несущественным — не живой мальчик, а бессмысленное темное пятно, мелькающее сквозь пургу. Может, бревно, может, пятно мазута, а может, и вовсе ничто, дырка в ткани холодного пространства. Лешке это подходило.

В хорошую погоду небольшая долина, изъязвленная нефтяными скважинами, была видна с сопки как на ладони. Но сейчас снежные заряды то и дело полностью скрывали буровые из виду, словно чья-то нервная рука теребила многослойный тюль. Лишь на секунды становилась видна заваленная сугробами чаша между сопками, и вдоль нее — ровный строй нефтяных качалок, похожих на неуклюжих головастых динозавров, связанных черной веревкой дороги. Казалось, они идут куда-то, неторопливо и неотвратимо, как само время, что превратило их кровь в нефть. Идут и качают головами: как жаль, как жаль, как жаль. И вот их снова задергивает серая снежная пелена.

Но Лешке не нужно было видеть — он и так знал направление. Он вытащил из рюкзака части Машины и присел на корточки. Свежие рубцы на ягодицах натянулись (скажи спасибо что я снял пряжку щенок), заставив болезненно зашипеть. Пришлось повозиться, но в конце концов Машина встала прочно и надежно; ее раструб смотрел строго на буровую. Лешка стащил варежки, чтобы подкрутить винты. Руки на ветру мгновенно заледенели и потеряли чувствительность, но движения были привычные, много раз отрепетированные дома, и Лешка справился быстро. Снова посмотрел на качалки. Где-то там сейчас вкалывал отец, погребенный в сплетении труб и рычагов, перепачканный нефтью, занятый самой грязной работой. Потому что (для вас с матерью из шкуры вон лезу хоть бы спасибо сказал) чистую и интересную эти халявщики подгребли под себя. Но Лешка все исправит. Очень скоро эти гады превратятся в обычных людей — только в отличие от честных буровиков вроде папы (что ты знаешь о любви козявка) в людей совершенно бесполезных. Ведь работать они не умеют. Умеют только руками помахивать да языками чесать… Очень скоро. Для начала — на папиной буровой, а потом, может… Так далеко Лешка не заглядывал. Для начала — на папиной буровой.

Он придумал Машину для себя. Только для себя, ничего такого. Но это было давно. До теста. До… (неси ремень быстро) До всего.

Оставалось последнее. Лешка вытащил из кармана складной нож. Сталь была такой холодной, что пальцы липли к лезвию. Он уже примерился резануть по ладони, но в последний момент передумал и, ежась, задрал толстый рукав. Порез на ладони заметят, а так рану можно будет прятать под свитерами и рубашками — так же, как он прячет первую. Лешка глубоко вздохнул. Безнадежно, мелькнула паническая мысль. Ничего не получится — слишком большое расстояние, слишком много людей. Просто разбери Машину и уйди, не позорься. Ничего у тебя не выйдет и выйти не может.

А что, если получится, а? Что, если Машина все-таки сработает?

(угробить меня хочешь гаденыш)

Ты хоть знаешь, как она работает? Да, твердо ответил себе Лешка. Превращает в обычных людей, и плевать мне, как именно.

Не думая больше, он полоснул ножом по руке и занес ее над Машиной. Черная, как нефть, дымящаяся на морозе кровь медленно закапала на сплетение проводов. Чтобы не видеть этого, Лешка снова стал смотреть на долину. Вой ветра почти заглушал шипение крови на раскалившейся проволоке, порывами донося запах горячего железа и горелой пластмассы. Но больше ничего не происходило, и качалки-динозавры все шли и шли сквозь буран чинной чередой, шли бесконечной, неумолимой цепью, вгоняя в транс.

А потом в мире что-то сдвинулось, и первый динозавр остановился и поднял голову, озираясь.

Машина сработала.

В двери громко заскрежетал ключ. Взвыл сквозняк, неся запахи тающего на обуви снега. Холод лизнул босые ноги. Лешка поежился и торопливо шепнул:

— Все, пока, папка с вахты пришел.

— А по математике… — жалобно прохрипели на том конце провода. Лешка положил трубку. Он постарался сделать это как можно аккуратнее, но телефон все равно предательски звякнул.

Лешка быстро огляделся: на столе открытый учебник и тетради, кровать аккуратно заправлена, никаких кружек с чаем или, не дай бог, крошек. Портрет деда, который Лешка все время задевал плечом, висит идеально ровно, и дед смотрит прямо на внука, испытующе и с легким отвращением. Как будто знает… Лешка похолодел: полуразобранная Машина стояла прямо посреди комнаты. Из ее электрических потрохов предательски торчал отцовский паяльник. Теряя драгоценные секунды, Лешка задвинул ее ногой под кровать. Совру, что задали, подумал он. За инструменты все равно влетит, но хотя бы не придется объяснять…

Он осторожно вышел в коридор. Отец тяжело ворочался у дверей, огромный и неуклюжий в своем толстом тулупе, валенках, шапке-ушанке. Лицо все еще закутывал шарф, и из слоев шерсти и меха торчал только кривой переломанный нос, малиновый с мороза. Снег лежал на плечах отца ровными пластами, и на мгновение Лешка задохнулся от ужаса: в который раз показалось, что это не папа, а мертвяк с синим замерзшим лицом. Злобный, разъедаемый ненавистью мертвяк, давно влезший в шкуру отца, неподвижный, опухший мертвяк, которого Лешка видел уже не раз, хоть тот и прятался. Под вонью сивухи скрывались запахи гнили и нефти — черной, холодной и маслянистой. Пол под ногами качнулся; Лешка с усилием вдохнул, и морок развеялся. В ноздри ударило почти зримое облачко родного, привычного духа курева, железа, въевшегося в кожу машинного масла, несвежих после смены носков.

Лешка слегка перевел дыхание и шевельнулся.

— Болтаешь? — спросил отец, разоблачаясь. — Папку встретить неохота? А ну иди сюда… — Он широко расставил руки.

Лешка деревянно обхватил отца за поясницу. Уткнулся лицом в колючий свитер, вкусно пахнущий потом и соляркой. Все было хорошо. Сегодня — все будет хорошо… Шерстинки свитера почти касались глазного яблока, вокруг них дрожали радуги, и в этом мутном ореоле плавала, будто отделенная от всего, дверная ручка с висящим на ней (скажи спасибо что я снял пряжку) ремнем, широким, светло-коричневой кожи, с потертостью там, где раньше крепилась пряжка, и двумя темными пятнами (смотри до чего ты меня довел гаденыш) по краю. Лешка моргнул, и ремень расплылся в бледном сиянии. Горячая жесткая ладонь взъерошила волосы; отец похлопал Лешку по спине, отстранил легким толчком:

— Ну, развел телячьи нежности. Что делаешь, двоечник?

— Уроки учу, — пробормотал Лешка.

— Уроки — это правильно, старайся, нам с мамкой… А что там за секретные переговоры?

— Миха болеет, звонил спросить, что за… — Лешка осекся, но было уже поздно.

— Это который Миха? Способный ваш, что ли? Что ж он сам не узнал?

— Ангина у него… — прошептал Лешка.

— Раз такой способный, мог сам узнать, способностями своими, а не одноклассников отвлекать… — Отец оттолкнул Лешку и принялся стягивать потемневшие от растаявшего снега валенки. — Смотри мне… У нас в семье халявщиков нет и не будет, ясно тебе?

Он тяжело протопал на кухню. Лешка покосился в комнату — не торчит ли из-под кровати Машина — и покорно потащился следом. Отец тяжело опустился на табурет, потер ладонями лицо.

— Устал я, — сказал он. — Бездельники эти… им бы только руками помахивать да языками чесать, чистоплюям. Вон вчера говорю этому: в третьей скважине давление опять падает, может, пошевелишь уже булками, э? Колдани маленько, чего тебе стоит, у нас план горит, всей бригаде премию срежут! А он, с-с-с… сволочь, юлит все, чистенький такой: ах, ах, этот пласт недавно стимулировали, сами понимаете, усердствовать нельзя, так и до прорыва доиграться можно… А я им: так на то вы и специалист, чтобы…