Сергей Лукьяненко – Война и мир в отдельно взятой школе (страница 36)
Дыбенко замычал в приступе полусознательного смеха. Пленка отклеилась от лица и повисла на подбородке тяжелым лоскутом.
— Зина! — сказал дребезжащий голос. — Зина, ну кто так клеит?
Разлепив наконец залитые клейстером веки, Дыбенко увидел перед собой одну из тех чертовых бабок, которые отказывались покидать свои квартиры в доме номер три. Бабка смотрела на него так, как обычно смотрят на кровавое пятно от неудачно раздавленного комара.
— Зина, ну до чего ты неаккуратная! И тот у тебя торчит, и этот отклеился!
Взглянув туда, куда показывала ворчливая бабка, Дыбенко обмер — из стены напротив торчали слабо шевелящиеся человеческие кисти, а повыше кистей из полосатых бумажных обоев смотрело вполоборота лицо. Ввалившийся воспаленный глаз бешено косился на Дыбенко, дергался свободный край губ.
Дыбенко отчаянно забился, но движения его были скорее воображаемыми.
— Тихо, миленький, тихо, — смягчилась бабка и наклеила кусок полосатых обоев обратно сторожу на лицо. — Никто еще не уходил, и ты не уйдешь.
— Готовы, Нина Пална? — спросил другой голос, тоже старушечий, но более мягкий, грудной.
— Готовы. Этот последний.
— А точно годится? С тем-то, с дворником, помните, что вышло?
Дворник, смиренный гастарбайтер в шапочке и с непроизносимым именем, пропал неделю назад. Дыбенко искал его, чтобы подмел вокруг бытовки, а старухи сказали, что он тут больше не работает. Дыбенко опять замычал, набрать в грудь воздуха для полноценного вопля не получалось.
— Не годится, Зиночка, чтобы обои отваливались. А этот годится. Внешность славянская, по материной линии москвич в третьем колене, черных кровей нет. Хороший парень, питательный.
Хлопнула дверь, зашаркали ноги — одна пара, две. Невидимая комната вокруг Дыбенко наполнилась голосами.
— Клавдия Семеновна… Ирочка, вот так сюрприз!.. Валентина, вы принесли свечи?
Наконец стало тихо, запахло открытым огнем — еще слабым и безопасным, с привкусом праздничного торта. Дыбенко вспомнил об оставшейся там, в его далеком и уютном дворовом гнезде, ополовиненной бутылке, и бессильная ярость вспыхнула в стиснутой груди. Что-то в толще изъеденной плесенью стены поддалось, буквально на миллиметр, и Дыбенко, со свистом втянув воздух, закричал долго и матерно.
— Восстань, великий, — ответил ему хор старушечьих голосов. — Восстань, древний. Восстань, многоглазый улей, вместилище жизни. Восстань, великий…
Дверь отворилась, и люди с неприметными лицами ввезли в кабинет больничную каталку, накрытую розовым детсадовским одеялом. Под одеялом угадывались продолговатые контуры. Хозяин кивнул неприметным, которые тут же выскользнули обратно в коридор, и поднял одеяло.
Аня взвизгнула, увидев на скользком дерматине бледного и спокойного, раздетого до тугих боксеров Ивана Курагина, звезду молодежного театра «Беспечная улица», которому Давид Чхония в режиссерском экстазе пророчил место в Большом, хотя ни петь, ни танцевать бедный Гамлет не умел. Хозяин взял Курагина за подбородок, повернул голову в одну сторону, потом в другую — труп, как видно, был совсем свежим — и свободной рукой поманил к себе Аню:
— Подойдите ближе, не бойтесь. Что же вы так позеленели? К смерти надо приучать себя с детства, все мертвыми будем.
Вблизи Курагин казался еще более бледным, почти прозрачным. Пересиливая ужас, Аня пригляделась и поняла, что, в общем-то, и не казался: его уши действительно были полупрозрачными, словно медузы, а сквозь пальцы проступал шероховатый дерматин каталки. Аня вопросительно посмотрела на Хозяина и увидела на его новогоднем лике улыбку.
— Технически он даже не мертвый, Анечка, потому что его вообще никогда не было. Это волнушка. Специалисты наши их так прозвали. В данный момент — волнушка в стадии полураспада, они не сразу исчезают. Хм-хм… С этим персонажем все сразу понятно было. Ваш грузинский коллега мечтал об идеальном актере — и вот он, пожалуйста. Только играть и умел, для того и возник. Вы не в актерском, скажем так, амплуа его видели? Вот и пожалуйста. Голая функция. С другими посложнее, конечно.
Аня в детстве гуляла с бабушкой в лесу под Парголово и знала, что волнушки — это такие грибы, розовые, с приятно махровыми краями вогнутой шляпки. Бабушка надрезала наманикюренным ногтем грибную мякоть, показывала Ане капли млечного сока и говорила, что волнушки роскошны в холодной засолке. Аня отчетливо вспомнила бабушкин голос и с трудом поборола внезапное желание царапнуть ногтем щеку Курагина, чтобы посмотреть, не проступит ли сок. Наверное, вид у нее стал при этом совсем уж безумный, потому что Хозяин пододвинул стул:
— Садитесь, Анечка. Я вам все сейчас объясню.
И объяснил, хмыкая и покашливая, точно сам считал нужным отреагировать на свои особо удачные реплики. Хлопая заплаканными глазами, Аня слушала про то, что под Калачёвским кварталом враги — а может, и не враги — с незапамятных времен спрятали — а может, и не спрятали — источник психотропного излучения, ныне известный как Волна. И соответствующим службам давно понятно, что под воздействием Волны люди впадают в так называемое волновое помешательство, самая безобидная форма которого — уход в мир безумных фантазий. Петя вообразил себе отца-олигарха и сказочное богатство, Дейнен — сверхъестественные способности, сама Аня — путешествие с отцом по подземному Стиксу… Но не так давно специалисты выяснили, что все еще хуже. Галлюцинации тех, кто слишком долго находился под воздействием Волны, оказались способны буквально воплощаться в реальность. Опергруппа побывала в воображаемой квартире Безносова и обнаружила, что она действительно существует, хотя и находится по причине длительного отсутствия своего хозяина в стадии распада. Такие фантомы, прозванные волнушками, попадаются в районе Калачёвки повсеместно. Волнушкой может оказаться что угодно — предмет, помещение, но чаще всего это человек. Любящая супруга, заботливый отец, талантливый молодой актер, таинственный преследователь-двойник, помогающий почувствовать себя значимым, — тот, кого так отчаянно не хватает бредящему для счастья. Тайные желания — штука сложная и запутанная, часто безумец сам оказывается не рад тому, кого вызвал. Как сама Аня была совсем не рада Эрике — волнушке в стадии формирования, так и не успевшей покинуть пределы ее воображения…
— Эрика была волнушкой?..
— Мистическая шпионка, возникшая в тот момент, когда на вас совсем перестали обращать внимание? Говорящая на немецком с ошибками?
— Но вы же сказали, что Петя сам создал волнушку! Квартиру! Не может же…
— В том и беда, Анечка, что может. Волнушки не знают, что они фантомы. Обретя достаточную… хм, материальность, они начинают обрастать собственными волнушками. И так до бесконечности. Возможно, весь Калачёвский квартал полностью находится в воображаемой реальности, неотличимой от нашей и вступающей с ней в неизвестно чем чреватое взаимодействие. Возможно, воображаемая реальность уже вышла за его пределы. Возможно… — Хозяин поперхнулся. — Анечка. Вы два года провели в Швейцарии. Что там было? Что вы помните?
Слишком много их он видел, осязал, вдыхал их гнусные солоноватые испарения. Слишком долго терпел, пока они наплачутся, наедятся, налюбятся и станут наконец спокойными продолговатыми предметами. Такими их можно было терпеть, такие слоями лежали там, внизу, откуда шло живительное подземное сияние, и питали его. Обрывки их сереньких душ сливались в единую, могучую и огромную его собственную душу. Потому он и терпел, наливаясь их жизнями, познавая их разумом. Он сам взращивал их, как муравьи терпеливо взращивают тлю.
Но теперь они захотели его убить. Поселили в нутро болезнь, разрушающую плоть, притащили свои тарахтящие пыточные инструменты. Задумали поставить на его место другого, как будто они здесь решали, как будто они были главными.
Хорошо, что у него были верные рабыни-служительницы, из поколения в поколение передававшие священное знание: главное — хранить очаг, беречь дом, тут их место и счастье. Они подлатали его изъеденную болезнью плоть теплыми телами своих собратьев, насытили его их жизнями — родными, узнаваемыми, от чуждых у него случалось несварение, — и теперь смиренным хором взывали:
— Восстань, великий! Восстань, многоглазый улей, вместилище жизни!
Дом номер три распахнул окна и издал оглушительный рев.
— Ну что, понимаете теперь, что вы… что мы все натворили? Под воздействием Волны этой проклятой, а? Понимаете, что если не разберемся, кто из нас человек, а кто волнушка дрожащая, то все, все погибнем, Анечка? — Лицо Хозяина кривилось в разные стороны, нос по-мышиному подрагивал. — А у меня и вовсе теорийка одна есть. Подойдите сюда, Анечка. Аннушка. Анюточка. Вы не бойтесь, хм…
Он придерживал коротенькими пальцами край золотистой казенной занавески и косился на улицу. А там, снаружи, слышался отдаленный тяжкий грохот.
— А что, если все мы тут волнушки, Анюточка? Одного поля, мнэ-мнэ, грибочки? Вы у нас девушка со странностями, но ведь и я, если начистоту говорить, какой-то странный. Я уж и помирал, и тонул, и пророчествовал, и чего только не творил. А может, ни вас нет, ни меня нет, ни России нет уже? А? Это же конец света, Аннушка. А? И из чьей головы мы все растем в таком случае, как вы думаете-с? Со словоерсами заговорил — видите, как все сбоит нынче в реальности, данной нам в ощущении? А что, если из вашей? Может, вы-то, Анечка, и есть наша мессия, вон и бледненькая вы, и личико иконописное вполне, испитое. Да не возмущайтесь вы, племя младое, необразованное, это значит, что изможденное у вас личико, а не как у бомжихи…