Сергей Лукьяненко – Война и мир в отдельно взятой школе (страница 28)
— Слушаюсь. — Коридоров отдал честь. — На свадьбу-то заглянешь?
— Был уже, — крикнул полицейский, и по запаху Коридоров понял: действительно был.
— Сурен Сысоенко, участковый наш. Мужик суровый, но… понимающий, — пояснил фотограф, когда машина скрылась.
— Чрезвычайное положение? — спросил Шергин. — Когда… Из-за чего?
— Вот те на! Как раз тебя хотел спросить, что там у вас в Москве. В новостях что говорят — толком не разберешь.
— А что говорят?
— Здрасьте. Платоныч заболел. Одни говорят, что не в состоянии исполнять обязанности, другие — что в состоянии, только надо подождать. Ну и ввели чепэ на всякий случай. Сурин, или как там его, ввел… Я с этой свадьбой третий день в интернет не залазил. — Фотограф громко шмыгнул носом и бодро провозгласил: — Но даже если чепэ — не жениться, что ли? — Он хлопнул ручищами по рулю скутера. — Двинулись?
Так они и шли втроем. Фотограф, обливаясь потом, катил «Ямаху», которая изнывала от блаженства, что не она везет Коридорова, а он ее. Коридоров тоже изнывал — от сладостного предвкушения тайны, которую он выпытает у «инопланетян», всецело находящихся в его власти. Рядом шагал Шергин, перед его внутренним взором светилась зеленая надпись: «Любой ценой забрать снимки у этого…» А впереди шествовала Анечка, она хоть и помалкивала, но от былого ужаса не осталось и следа. Ужас сменился какой-то странной веселостью, от которой под кожей покалывало.
И, как оказалось, не зря покалывало. Взрослые ведь бывают иногда хуже детей, которых постоянно тянет в лужу…
— Давай их сюда!
Николай Федорович Бабушкин хлопнул по столу так, что с вершины свадебного торта, к которому почему-то никто не притронулся, рухнули два розовых сердца, и Коридоров, пришедший доложить о новых гостях, побежал за ними во флигель.
Народу за столом было немного, и, как сразу отметила Аня, все старше папы. Присутствующие хором начали их угощать, папу навязчиво уговаривали выпить, и папа, надо признать… И не раз.
Три тети с круглыми лицами предлагали Ане разные блюда, поминутно и наперебой интересуясь, почему она так плохо ест, хотя Аня лопала за обе щеки, а две тети с лицами вытянутыми говорили им: «Чего пристали к ребенку, он и так с дороги еле мизюкает». Одновременно эти две тонкие тети требовали у папы рассказать, «что у вас там в Москве творится», а три тети круглые возражали им: «Дайте вы человеку поесть». Аня была уже сыта, а тети продолжали свое, и Ане захотелось процитировать им что-нибудь из Декларации прав и свобод…
Но тут она увидела вот что: тот накрытый скатертью белый столик с массивными лакированными ножками, стоявший в дальнем углу большой «залы», — вовсе не столик. Это миниатюрный рояль, не исключено, что
— Вы позволите посмотреть? — спросила она у хозяина, указывая рукой в угол.
— А что — умеешь? — встрепенулся Николай Федорович, быстро подошел к роялю, снял с него скатерть, ею же рояль и протер.
Пока Аня вылезала из-за стола, — а это оказалось делом небыстрым, поскольку гости сидели на лавках, — одна из круглых теть отбарабанила монолог (видимо, не раз до того произнесенный), смысл которого заключался в том, что Николай Федорович купил совершенно ненужную вещь по цене «круйзера» и потому он «не при людях будет сказано, кто такой».
Владелец «Бабушкин-steak» выступил с ответным и так же хорошо отрепетированным монологом о том, что рояль — долгосрочная инвестиция в будущее молодой семьи Гергенрейдеров-Бабушкиных и фьючерсы подобного уровня непостижимы для тех, у кого «ливер вместо мозгов».
Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы Аня не заиграла…
Сначала был регтайм, исполненный в тишине, взорвавшейся оглушительными хлопками огромных ручищ хозяина. Гости оживились. Потом был ноктюрн Шопена, и аплодировали уже все, потом одна из теть сказала: «А что-нибудь сыграй, чтобы нам попеть».
— Что именно? — поинтересовалась Аня, довольная тем, что «руки помнят».
Но хозяин пресек разговор, заявил, что «в приличном доме должна играть только приличная музыка» — и это еще не все! — достал из кармана брюк банкноту, положил на рояль и провозгласил:
— Талант обязан вознаграждаться!
Аня играла и играла — с наслаждением, до изнеможения. Когда концерт был окончен, она увидела, что среди публики, истекавшей слезами, нет ни папы, ни Коридорова.
Она нашла их во флигеле, куда отправилась спать.
Павел Шергин и Эдуард Коридоров, красные от напряжения, сидели за столиком, на котором стояли камера и бутылка водки, держали друг друга за грудки и урчали, как два кота перед поединком.
— Немедленно отпустите папу!
Аня сказала это так громко и властно, что Коридоров тут же послушался.
— Деньги на вашей карте можете оставить себе, — продолжила она тем же тоном. — Считайте их своим гонораром за молчание.
Обернулась к отцу:
— Оставь его. У нас есть теперь на что доехать.
И показала пухлую разноцветную пачку.
Дома их не было почти неделю — даже час, проведенный в изнанке мира, на лицевой стороне шел за три дня. Еще двое суток они добирались, пересаживаясь с автобусов на электрички и наоборот. Шергин всю дорогу молчал, а если и говорил, то лишь по необходимости. Вместо зеленых команд перед ним время от времени возникало печальное лицо Платона — он тоже молчал, только сказал тихо, уже на подступах к Москве: «Да, Паша, да… Тяжко есть иго на сынех Адамлих» — и исчез.
Ане хотелось о многом спросить отца, но еще сильнее было желание смотреть в окно, за которым протекала жизнь, совсем незнакомая ей…
Глава 14
Дедлайн
Булат Ханов[30]
Петя совсем запутался.
Он начал задаваться вопросом, как много переживаний способен вынести человек, прежде чем повредится рассудком. Тем более подросток. Тем более он, Петя Безносов, весь такой неуклюжий и нелепый.
После случая с куклой, висящей на дубе, Оля замкнулась в себе. Она не выходила из дома, не брала трубку, и только со слов Кати Петя знал, что Оля, пускай и несвоевременно, хотя бы ест и спит.
— Кроссовки мне в тот же день велела выкинуть, — сказала Катя. — Те, белые, помнишь?
О том, чтобы копать землю под дубом в поисках ключа, сейчас и речи не шло. Во-первых, в одиночку бы Петя все равно не решился, а во-вторых, сестры сочли бы его предателем. Это как раны ковырять, притом незажившие.
В школе безотрывно крутилась вокруг Леля Абрикосова. Она то просила телефон, чтобы срочно позвонить двоюродной тете (у самой он якобы разрядился, ага), то искала повода уколоть Петю.
— Избегаешь ты меня, Безносов, — произнесла Леля в столовой то ли задумчиво, то ли укоризненно.
— Ничего я не избегаю.
— Пойдем в кино сегодня?
— Я занят.
— Говорю же, избегаешь.
В их диалог вмешался Андрей:
— Кино? Я люблю кино. Пойдем вместе, Леля?
— Я за! Как насчет сегодня?
— Шикарно! Купишь мне билет?
Вместо ответа Абрикосова треснула Андрея ложкой по голове.
В тот же день Леля принялась заигрывать с Федей. Наблюдая за ее ужимками, Петя с нарастающей тревогой гадал, что она выкинет дальше.
А еще пропала Аня. Она перестала появляться в школе и исчезла со всех радаров, выйдя на связь лишь единожды. Обеспокоенный Петя пересказал одноклассникам странный телефонный диалог. Шергина требовала пятьдесят тысяч, и голос ее звучал до жути раздраженно. Даже во время самых ярых споров о политике Аня не была настроена столь категорично.
— Кому ты хоть деньги переслал?
— Некоему Эдуарду Анатольевичу К. Понятия не имею, кто он такой.
Все недоуменно переглянулись.
— Опять она что-то затевает, — предположил Андрей. — Как с «курагой».
— Почему тогда из Москвы уехала? — спросил Вася.
— Что, если не уехала?
— А пятьдесят тысяч ей для чего?
— Мне и самому интересно — для чего? Одно ясно: Шергиной известно побольше нашего.
В пятницу перед самым уроком Глюкоза объявила, что на химии перед учениками выступят уполномоченные из специального комитета Департамента образования. Школьники почуяли неладное. Чтобы Глюкоза позволила кому-нибудь отнять у нее часть урока? По доброй воле, без кровавой битвы? Что это за уполномоченные такие всемогущие?
Гостей из комитета было двое. Рыжеволосая женщина в оливковых брюках и белом свитере с закатанными рукавами назвалась специалистом по геологии и геодезии Идой Максимовной. Она представила и своего спутника — Осипа Алексеевича, таинственного бюрократа с прямоугольной головой и хищными синими глазами. Молчаливый до поры Осип Алексеевич в сером костюме-двойке не выпускал из рук темный дипломат.
— Прямо
— Кто-кто? — не понял Петя.