Сергей Лукьяненко – Территория Дозоров. Лучшая фантастика – 2019 (страница 69)
Сыч выбрал щели между кирпичами, быстро вбил в них несколько игл перевоплощённого боярышника, закрепил верёвку, сбросил в пролом, проверил узлы. Посмотрел на Рахмета.
По крыше над их головой затопали сапоги.
– Вы двое – вперёд, – приказал Рахмет старику и золотарю. – Потом мы с Дроздом, Сова прикрывает. Быстро!
Алим скользнул по верёвке вниз. Сыч спускался медленно, то и дело становясь враспор и передыхая. Рахмет размазал по стене вокруг пролома последнюю горсть тутытамовой кашицы. Дрозд уже влез в воздуховод, упёрся ногами, достал самострелы. Рахмет разместился рядом с ним и приготовился спускаться. Древляной замер перед ними, покачиваясь с пятки на носок.
– Врёшь, – Сова расцвёл безумной улыбкой, – такое дело на другораз оставлять не след!
Подобрав у межстенной печи тонкую витую кочергу, он в два прыжка оказался у птичьей клетки.
Первые ростки тутытама вытянулись над проломом.
– Сейчас нас удивят, – невозмутимо сказал Дрозд и передёрнул затворы.
Заскрипели невидимые рычаги. Трёхсаженный кусок крыши приподнялся, впуская в книжницу косые лучи вечернего солнца. Мелькнул край шлема, и Рахмет выстрелил для острастки, чтобы не полезли сразу.
Сова, просунув руку по плечо сквозь узкие прутья, лупил кочергой финистов. Птицы шарахались по клетке, били крыльями – и падали одна за одной с размозженными головами, проткнутыми шеями, сломанными лапами.
Через возникший проём вниз спустилось несколько верёвок. Один за другим заскользили вниз стрельцы. Не теневая шатия в праздничных кафтанах по последнему новообразию, а бойцы-коренные, в древолите и с широкоствольными дробовиками. Рахмет хорошо разглядел таких в Марьиной Роще.
– Быстрее, Сова! – крикнул он, стреляя в сторону нападавших сквозь почти сросшуюся тутытамовую паутину.
Сыч и Алим уже стояли внизу воздуховода, держа верёвку внатяг.
Дрозд палил из скорострелов с двух рук. Трое коренных один за другим рухнули вниз, грохоча деревом доспехов о дерево пола. Сверху бросили шутиху, недалеко от пролома полыхнуло жёлто-зелёным. Задымило, и вскоре раздалось потрескивание горящей бумаги.
– Вот вам княжья благодать! – окончательно застряв плечом между прутьями, орал Сова – не финистам, а их умирающим хозяевам. – Вот вам тень через плетень! Получите, чего хотели!
Проём уже совсем затянуло – побеги переплелись крест-накрест, прорезались первые шипы. Ещё чуть-чуть, и уже будет не пройти.
Теневой одним движением рассёк неокрепшие ветки.
– Ты что?! – заорал Рахмет.
– Быдло ты, это же книги! – оскалился Дрозд.
Он вывалился из воздуховода назад в книжницу. Скинув с плеч расшитый финистами кафтан, взмахнул скрюченными пальцами. Лопнуло окно, тугой хлопок воздуха сбил огонь с горящих свитков. Дрозд сбросил те, что горели, на пол, придавил кафтаном.
От клетки с финистами доносились уже совсем нечленораздельные вопли Совы, пока не захлебнулись вдруг и разом. Коренные придвигались отовсюду.
Рахмет попытался прикрыть отход Дрозда, но тут его ударило в грудь, стена встала боком, и он побрёл-полетел вдоль неё, лёгкий и мягкий, как ломтик свежевыпеченного хлеба. Потом ему преградили путь руки, ещё руки, битый кирпич, камень, темнота.
После него уже никто не спустился.
«Реш-реш-реш», – слышал Рахмет, пытаясь разобраться, уже открыты его глаза или нет.
Под локтями ходили чьи-то жёсткие плечи. Ноги не слушались и норовили пропустить шаг-другой. Вокруг цокало, и скребло, и царапало, и это были неправильные звуки.
– Где? – смог выговорить он.
В ответ кто-то всунул ему в пальцы подсветку.
Бусинки, бусинки, бусинки. «Реш-реш-реш».
– Рядом, – шепнул в ухо Сыч. – Шагов…
С визгом, переходящим в скрежет, охранные крысы бросились на отступающих чужаков. Рахмета дёрнуло в сторону, он едва не упал, потеряв опору.
И тут же грохнуло так, что глазам бы в череп закатиться. Ярче солнца разгорелась листвяная светляшка, озаряя жирные зады и голые хвосты толщиной с ногу. Крысы в ужасе метались по пещере, спасаясь от слепящего огня.
Рахмет и Алим волоком подтащили Сыча к незнакомому лазу – не тому, через который шли во дворец.
Левой руки у старика недоставало до локтя. Он припал спиной к стене, сполз, оставляя за собой бурый след.
– Прости старого, – прохрипел он, – не удержал зверьё!
– Прости и ты, Сыч. – Рахмет сжал плечо листвяного. – Не такого для нас хотел.
Тот только криво ухмыльнулся и неповреждённой рукой вытянул из-за пазухи нитку с целым пучком птичьих перьев. Алим положил ему на колени полупустой скорострел. Светляшка уже едва тлела, но этого света хватало, чтобы разглядеть коренных, вбегающих в пещеру со стороны дворцового подземелья.
– Лети уже, Соловей! А то некому и помянуть меня будет.
И Рахмет с Алимом ринулись прочь. Вслед им неслись слова заговора:
– Как помнил, так и забуду, что было, того и не было…
Оставшийся в темноте старик-листвяной одно за другим разламывал перья, освобождаясь от ненужных и опасных воспоминаний.
Рахмет выскреб из подсумка остатки тутытамовых семян, швырнул веером под ноги, надеясь, что им хватит влаги, чтобы пуститься в рост.
Лаз был ýже и грязнее, чем предыдущие. И вёл в никуда.
Они стояли на вязкой полоске песка, уходящей в тёмную живую гладь, рыжий поток, переливчатые радужные пятна. Мимо них плыли мятые обёртки, линялая ветошь, гнилые овощи, высовывали любопытные стеклянные носы пивные баклажки.
– Некуда дальше! – рявкнул Рахмет. – Одна вода вокруг!
– Мать-река! – восторженно выдохнул Алим.
Скованная камнем, скрытая глубоко под землёй водная стихия дробила тусклый свет маленькими злыми волнами.
На стенах в конце хода за спинами разбойников заплясали отсветы.
Алим нахмурился, прижал ладони к вискам и внятно произнёс:
– Гуляй, водна сила, от чада к чаду, от рыбы к рыбе, от гада к гаду…
Грохнул выстрел, и пуля выщербила с потолка облачко серой известковой пыли. Алим говорил и говорил, Рахмет не мог разобрать ни звука, зато перед глазами его, будто выведенные синим пламенем, загорались буквы. Я же всё это знал, подумал Рахмет. Должен был знать…
Вода вдруг накатила жадным плеском, замочив сапоги через верх.
– Добегалась, кора древляная! – прянул совсем неподалёку торжествующий крик. – Вяжи их, тень-перетень!
Алим замолк. Прямо перед ним вода вспучилась, обнажая две огромные мутноглазые головы, покрытые узорчатыми пластинами. Рахмет вжался спиной в стену.
– Хватай сома в обхват, – совершенно обыденно, как о простом и естественном деле, сказал золотарь. – И дыхание задержи, отсюда лучше не пить.
Алим вошёл по пояс в воду, и рыба-сом пододвинулась к нему толстым крутым боком. Вторая ткнулась носом Рахмету в сапог.
Спалив последний травяной заслон, к ним мчались стрельцы.
Рахмет шагнул в воду, увязая подошвой в илистом дне, нагнулся и обнял сома, сомкнув руки где-то внизу. Рыбина шевельнула саженным хвостом и дёрнула посильнее рысака. Рахмет поскользнулся, едва удержал на ноге сапог, и его накрыло с головой.
Оба сома вынырнули уже на стремнине. Рахмет стукнулся щекой о коленку Алима. Рыбы плыли у поверхности, давая ездокам возможность иногда вдохнуть воздуха.
На узком приступке, где только что стояли беглецы, толпились коренные, честя друг друга за нерасторопность, паля наудачу в темноту, клацая затворами снова и снова. А потом этот островок рукотворного света исчез позади, и остался только плеск воды, скользкая пахнущая тиной сомовья шкура и первая робкая надежда, что всё-таки удалось удрать.
Наверное, час спустя рыбы подволокли их к пологому бережку. Рахмет и не подозревал, что под Немеркнущей спрятано столько воды.
Алим стонал сквозь зубы. Промокшие подсветки меркли на глазах, и Рахмет разглядел только рваную дырку на штанине и открытую пулевую рану.
Подставив мальчишке плечо, он повёл его вверх по сточной канаве. Здесь пахло коренным перевоплощательством, отходами опытов над жидким деревом – диковинно и, хотелось надеяться, не смертельно. Алим не слишком уверенно указывал повороты.
– Нужно… на край… – повторял мальчишка снова и снова. – Любой… край… всё равно…
Они вылезли на поверхность где-то в Хамовниках, за строительным ограждением, посреди целой горы мусора. В глухой ночи мерцали редкие светильники. Где-то рядом мерно цокали копыта.
Рахмет посадил Алима спиной к забору, сам выбрался на улицу. В паре околотков от него по мостовой уныло брела потрёпанная лошадёнка, волоча пролётку с крытым верхом и клюющего носом на козлах лихача.