Сергей Лукьяненко – Территория Дозоров. Лучшая фантастика – 2019 (страница 71)

С кем я говорю, подумал Рахмет. Он же давно уже сдох.

Косточка, камушек, икринка, орешек. Что в тебе и что теперь во мне…

Феодора подошла к Рахмету сзади, обхватила руками за пояс. Солнце раскалилось добела, будто лето повернуло вспять.

– Я боюсь…

Он ждал, что потом она добавит: «Не надо», – или: «Давай сначала подумаем», – или что-то такое, чтобы можно было ещё потянуть время.

– Я боюсь, – повторила Феодора. – Решай скорее.

Солнце! Рахмет задрал голову и смотрел на него, пока мир не заполнился ослепляющим золотом слёз. Я воровал, грабил и изредка убивал. И ещё учил. Но я не хочу оправдываться и не хочу искупать вину. Сделанного не воротишь. Что бы я ни решил сейчас, это навсегда – второй раз мне сюда уже не добраться.

Я не хочу поминать отца, который умер в покое и несчастье, не хочу втягивать его в это дело – ему не понравилось бы моё пустословие.

Я ничего не хочу – так что же мне делать? Что же мне делать с тысячами тысяч человечков, спрятанных за плетень из стеклянной бумаги? С ордой, которая скрыта по ту сторону – и, наверное, так же боится нас, как мы её?

Рахмет стоял на вершине холма и никак не мог выплакать жгучие солнечные слёзы. Феодора повернула его к себе и целовала в глаза. Оглоед прыгал вокруг, подсовывая хозяевам под ноги истрёпанную тушку финиста.

– Гуляй, водна сила… – начал читать Рахмет с мятого листка, с трудом разбирая неровный почерк Алима.

Его пальцы дрожали, как у Сыча, когда тот ставил запалы. На правой ладони перекатывалась безделушка, которую, рискуя жизнью, берегли столькие поколения… Древляных ли, цветочных ли.

С каждым произнесённым словом рука тяжелела, кудесный орешек всё сильнее тянул её вниз. Солнце потеряло цвет и как будто остеклилось, застыло надраенной княжкой.

Порыв ветра качнул Рахмета и едва не вырвал из пальцев листок.

– Отпускаю силу воды на волю, – читал он, – и людей воды вкупе с ней. И да не станет преграды боле.

Полыхнул белым Алимов камушек, обжигая кожу. Даже пепла не осталось – лишь волдырь на пустой ладони.

В безупречном узоре сплетённых воздушных нитей поползли бреши. Невидимые жгуты обрывались, лопались, расплетались. Скованное тысячелетним заклятием пространство высвобождалось из-под гнёта.

Первой пришла вода. Тяжёлый беложелезный вал, сминая деревья, выдирая с корнем кусты, увлекая за собой целые ковры диких неперевоплощённых трав, катился из Заплетенья прямо на Рахмета.

От большого холма, на вершине которого он расторг Клятву Четырёх, вскоре остался лишь маленький зелёный островок среди бушующего серого. Волны кудрявились белой пеной, и не было им конца.

Ветер из орды раз за разом пытался унести крошечных людишек, открывших ему дорогу в мир Немеркнущей. На счастье, думал Рахмет. Обязательно на счастье.

А вслед за ветром пожаловала сама орда.

Небо стало настолько прозрачным, что даже крошечную точку внимательный глаз мог разглядеть издалека.

Огромные безглавые птицы, не шевеля крыльями, парили в неизбывной вышине. Их было пять. Они шли клином над границей исчезнувшего Плетня. Внезапно одна, с краю, отвалилась от стаи и хищно нырнула в сторону и вниз, разворачиваясь к островку, на котором замерли Рахмет и Феодора.

Вместе с приближением птицы пришёл густой, раскатистый рёв – словно сотню бычаг впрягли в одну упряжку.

Оскалился Оглоед. Феодора вжалась лицом Рахмету в шею.

Птица так ни разу и не взмахнула крыльями. Теперь она скользила над макушками деревьев со стороны орды – быстро, чудовищно быстро. В движении птицы жила незнакомая, завораживающая красота.

– Не бойся, – шепнул он Феодоре в макушку, – мы же не желаем им зла!

Приветствуя новый мир, Рахмет раскинул руки навстречу птице и показал свои открытые ладони.

Олег Кожин

Лисья осень

Есть звуки, которые ни с чем не спутаешь, и крик ребенка в осеннем лесу – один из них. Вечерело, солнце укладывалось почивать рано, едва нагретый воздух остыл в считаные мгновения. Новое седло ожидаемо натерло задницу, спину ломило после дня в пути, сжимающие поводья руки зябли. Хельга собиралась останавливаться на ночлег, присматривая удобный съезд с тракта. Сейчас она меньше всего желала встревать в чужие неприятности. И все же, услышав пронзительный, полный отчаяния крик, без раздумий послала лошадь в галоп.

На поляне, залитой багрянцем закатного солнца, четверо опутывали веревками неистово верещащий комок. Лошадь Хельги грудью смяла ближайшего, заржала угрожающе, наподдала копытом. Лиходей опрокинулся навзничь, да так и остался недвижим. Еще до того, как лошадь развернулась, Хельга скользнула на землю, со свистом освобождая меч из ножен.

Ватага оказалась слаженная. Переломанного собрата списали со счетов моментально, едва взглянув. Вытянулись в нестройную линию – двое, с мечами наголо, по краям, один, безоружный пока, посередке. Под его коленом вяло трепыхалась девчонка в меховых шароварах и неуместном в лесу ситцевом платьице. Сумерки делали бороды мужчин спутаннее, а брови гуще, но для душегубов с большака троица оказалась одета слишком уж богато: под короткими шерстяными плащами блестели кольчуги, на предплечьях наручи из толстой кожи, да и оружие – не ржавые серпы, честная сталь! Поодаль нервно перетаптывалась четверка холеных коней. В душе Хельги шевельнулось нехорошее предчувствие.

– Кем бы ты ни был, воин, должен предупредить тебя, что ты идешь поперек воли Светлейшего Князя…

Мужчина говорил без страха, без злобы, скорее, с легким любопытством. Он рутинно выкручивал девочке руки, сохраняя спокойствие, как если бы перехватывал веревкой охапку хвороста. Высокий, крепкий, но узкоплечий. Не воин. Горбоносый, чернявый, борода клинышком. Не северянин. Ромей, должно быть. Хотя откуда здесь взяться ромею? Происходящее нравилось Хельге все меньше.

– …и мешаешь отправлению Божественного Правосудия.

Рот Хельги скривился, словно клюкву разжевал. Чтобы в этом медвежьем углу, так далеко от Столицы, на глухой лесной тропе, почти ночью, наткнуться на Псов Господних, это нужно быть у богов в особом почете. Поганые сумерки, Хелль их задери! Скрыли алые кресты на плащах, превратили княжеские фибулы в игру теней.

Под коленом ромея полузадушенно пискнула девчонка. «А что? – зашелестел в ухе подленький голосок. – И прошла бы себе мимо? Что тебе до нее?! Стоит ли безымянная крестьянская байстрючка гнева Светлейшего Князя?» Ромей молчал, давая дерзнувшему время внять голосу разума. Только ни его красноречивое молчание, ни паскудный шепоток в голове уже ничего не могли изменить. Хельга не проехала бы мимо, будь на месте самоуверенного жреца хоть сам Светлейший Князь.

– Девчонку отпусти, – приказала она.

Коренастый детина слева недоверчиво хохотнул.

– Патер, да это ж баба!

Натруженная кисть ловко крутанула меч, детина беспечно шагнул вперед. Хельга вздохнула, шлепнула лошадь по крупу, отгоняя в сторонку. Первый выпад отбила играючи, пустив клинок по касательной, а второго не было. В подшаг сократив расстояние, Хельга ушла вбок и, почти не глядя, отсекла гридню кисть, аккурат возле наруча. Воин еще смотрел, как хлещет красным культя, даже заорать не успел, а клинок, завершая движение, с чавканьем вонзился ему в шею. Тело студнем оплыло на примятую траву. Второй гридень шагнул было на помощь, но застыл, остановленный резким окликом.

– Довольно!

Наступив девчонке на горло, чернявый жрец развел руками.

– Чего ты хочешь, госпожа Хельга? Какой резон тебе защищать эту тварь?

Хельга нехорошо прищурилась.

– Знаешь меня?

– Не так много на свете рыжих женщин, что владеют мечом лучше многих мужчин, – пожал жрец плечами. – К тому же на пути сюда в одной корчме хозяин рассказывал, как ты, не далее как позапрошлым утром, усмирила двух пьянчужек… а заодно поведал, за что тебя прозвали Хельгой Кровавой.

– Такую уродину ни с кем не спутаешь, – пробурчал гридень.

Уши Хельги вспыхнули, и она возблагодарила Фрейю за сумерки, которые поносила минуту назад. Она увидала себя их глазами: широченная бабища с лицом, напоминающим свекольный клубень в обрамлении спутанных кос, в которых в последние годы седина успешно давила рыжие всполохи.

– Скажи своей шавке, – угрюмо велела Хельга, – если она откроет пасть еще раз, то я с радостью расскажу ей, за что меня называют Хельгой Яйцерезкой. Девчонку отпусти, и мотайте отсюда. Живо, ну!

От ее крика дернулся гридень, но сам жрец даже не дрогнул.

– Я думаю, у нас возникло небольшое недопонимание, любезная Хельга. Мы не душегубы и не злодеи. Мы вестники княжеской воли. А то, что ты ошибочно приняла за человеческого ребенка, суть есть демон из преисподней, порождение дьявола.

Говоря так, жрец за плечи вздернул девочку на ноги. Хельга не сдержалась, громко охнула. Длинные юбки упали, скрывая ноги, но и без того было ясно, что не меховые шаровары одевали их, а мех. Настоящий густой мех, рыжий, с пламенным отливом. Веревка стянула тонкие лапы с черными когтями. Тесный ворот перехватывал белую грудь. Острая лисья морда глядела на Хельгу умоляющими, такими человечьими глазами небывалого ярко-зеленого цвета. А, чтоб тебя! Лисавка!

Хельга упрямо тряхнула косами.

– Третий раз повторять не стану.

Молчание жреца стелилось угрожающе, по-змеиному. Мгновение казалось, что гаркнет сейчас, посылая последнего воина своего в самоубийственную атаку. Но нет, аккуратно снял ногу с пленницы, отступил на шаг. Развел тонкие ладони в стороны, дескать, воля ваша. Лисавка проворно отбежала в сторону, замерла, недоверчиво сверкая глазищами. К спасительнице своей приближаться не спешила.