Сергей Лукьяненко – Спасти человека. Лучшая фантастика 2016 (страница 65)

Степашка молчал – ему казалось, что продолжается сон: он сейчас закроет глаза на минутку и сразу откроет, а за это время пролетит кошмар, умчится, и все изменится – он проснется на дереве, в воде, в кровати, под полом, но только не здесь.

– Вот скажи… – Иван повернулся к Степашке. – Ты понимаешь, почему мы их отстреливаем, как бешеных тварей? Разве звери, способные сжечь наших отца и мать, заслуживают что-то, кроме смерти?

Степашка закрывал глаза и открывал снова, но кошмар не исчезал. Тогда он вынул из-за пазухи трубу и затрубил пожарную тревогу – но безнадежно, тихо-тихо, чтобы лишь обозначить тон, не сорвав ноту.

– Пойдем, Степашка, в отряд, – сказал Иван и взял его за руку.

Но уйти они не успели. Вдалеке послышался топот, и из-за холма стремительно выбежал ящер. Наездник спрыгнул на ходу, бросив поводья, и в три прыжка оказался перед ними – это был Петр, в руке он держал топор.

Иван медленно отпустил руку Степашки и засунул ее в карман плаща, все так же продолжая смотреть на дымящийся пепел. На Петра он даже не оглянулся. Петр тоже сделал вид, что не заметил брата. Он подошел к дымящимся углям и долго смотрел на них.

– Точно, наш дом спалили, – пробормотал он. – Господин урядник сказал, что за деревней на хуторе дом врага ликвидировали, я сразу отпросился и поскакал… Где ж теперь отец с матерью жить станут?

Степашка всхлипнул.

Петр перевел взгляд на него, затем на Ивана.

– А ты, никак, к зверям в ополчение подался? – спросил Иван медленно.

– А ты все бандитствуешь, мокрица? – в тон ему ответил Петр. – Из-за тебя ведь дом родителей сожгли!

– Ваши ведь сожгли, генеральские, – жестко сказал Иван.

– Может, и наши, – согласился Петр. – Да из-за тебя.

– Может, из-за меня, – ответил Иван, – да с живыми стариками.

Петр сперва не понял – лицо его на миг стало по-детски растерянным. Но когда Степашка всхлипнул снова, а Иван молча кивнул вперед, он все увидел. Топор выпал из его рук, Петр зарыдал, сделал пару шагов по гари, перекрестился и упал на колени.

Иван молча наблюдал за ним.

– Понял теперь, – спросил он, – с какими зверьми связался? Заживо сожгли.

– Нет, – тихо сказал Петр, не поднимаясь с колен, – наши не могли. Они же верующие! Они не знали, что родители в доме, думали, пустой!

– Знали.

– Да это ваши сожгли! – закричал Петр. – Комиссар Михаль! Точно, он!

Иван молчал.

– Точно комиссар Михаль! – повторил Петр.

– Комиссар Михаль, – прочеканил Иван, – вторые сутки в станице на полустанке принимает эшелон пушек с Поморья. Через два дня зачистим от государевой гнили все районы.

Петр молчал.

– Еще раз предлагаю, – сказал Иван, – пойдем к нам в отряд, Петр.

Петр покачал головой.

– Нет вашего отряда, – сказал он. – Армия Его Высокоблагородия поутру за лесом перебила вашу банду вместе с комиссаром Михалем.

– Брешешь, – спокойно ответил Иван. – Отряд дозорный перебили. А всю армию Свободы Юрскому не перебить. И такие, как комиссар Михаль, не могут погибнуть – он и тебя, и всех нас переживет. Так что последний раз предлагаю: пойдем к нам, Петр.

– Хватит с меня, – ответил Петр. – Воюй сам. Я пойду на мельницу. Как отец велел.

– Нету больше отца, – сказал Иван, – идем с нами.

Петр покачал головой, а затем грузно поднялся и принялся стряхивать пепел со штанин.

– И мельницы нету, – сказал Иван.

Петр замер.

– Что? – переспросил он.

– Что слышал, – грубо ответил Иван. – Не хотел говорить, да сами виноваты. Вчера отряд сопротивления ездил муку реквизировать. А мельник заперся и стрелять начал. Время военное. Ребята серьезные. Сам виноват.

Петр молча смотрел на брата.

– Что смотришь? – не выдержал Иван. – Не было меня там! Я с комиссаром Михалем был в станице.

– Где Алена? – спросил Петр.

Иван покусал губу.

– Никого не осталось, я спрашивал. Порешетили из винтовок все насквозь, муку взяли, мельницу сожгли. А чего он думал – стрелял по ребятам из обреза с чердака?

Петр посмотрел на Ивана.

– Мы с Аленой ребенка ждали, – сказал он совсем тихо. – Вы же звери?

– Звери – это когда стариков заживо сжигают. А когда в нас стреляют – мы не звери, мы отстреливаемся.

– Беременную? Жену мою? – тихо повторил Петр.

– Последний раз предлагаю, – сказал Иван. – Пойдем с нами в отряд. Три брата, никого у нас нет: я, ты, Степашка.

– Три брата? – переспросил Петр яростно. Он вдруг молниеносно поднял топор и бросился на Ивана. Резко хлопнул выстрел, и заложило уши. В наступившей тишине Петр неловко завалился назад, осел на землю и выронил топор.

– Вот и все, – сказал Иван, вынимая дымящийся маузер. – Пойдем, Степашка.

Но в этот момент Петр взмахнул рукой и кинул топор прямо Ивану в грудь, в сердце – легко, как год за годом кидал в своей кузне молот на наковальню. Остро хрустнули ребра, Иван крякнул и рухнул замертво.

Степашка изо всех сил зажмурил глаза, чтобы проснуться, но услышал слабый голос Петра.

– Степашка, – звал Петр. – Степашка…

Он открыл глаза.

– Степашка, это важно, послушай… – сказал Петр одними губами. – Садись на скакуна и лети за лес – на старую просеку, там отряды Его Высокоблагородия… Скажи… – Петр судорожно схватил губами воздух. – Скажи, что на станице разгружают пушки… Если не задавить – все пропало. Скачи… Скажи нашим… Не успеешь – пропадет все…

– Брат! – закричал Степашка, но Петр дернулся и замер.

Степашка скакал по полю на Ивановом скакуне с бубенцами. В ушах свистел ветер и словно бы выносил все лишние мысли. Степашка старался не думать вообще ни о чем. Когда чувствовал, что это не получается, вынимал из-за пазухи трубу и громко трубил пожарную тревогу.

Небо темнело и затягивалось тучами, вскоре хлынул дождь и насквозь промочил рубаху. Скакун несся вперед, он был разгоряченный и бодрый. Степашка пытался спрятаться от ветра за тонкой шеей скакуна, но вскоре заледенел окончательно. Кровь замедлилась, и смертельно захотелось спать.

«Сейчас на минутку прикрою глаза, – подумал Степашка, – и сразу открою». Он закрыл глаза и сразу открыл. Спать больше не хотелось, хотя дождь продолжал лить, а небо становилось все темнее. До старой просеки оставалось версты три, дорога вышла в чистое поле меж двух лесных дубрав, но вдруг сбоку раздался грохот, и поле словно засыпало мелким гравием. Степашка обернулся и увидел вдалеке две небольшие пушки – он никогда не видел пушек, но сразу понял, что это они. Они стояли, спрятанные в кустах у дальней обочины, из одного ствола поднималось облако дыма, а вокруг суетились фигуры.

Степашка снова выхватил свою трубу и протрубил пожарную тревогу. А как только смолкла последняя нота, небо потемнело окончательно, и то ли ударил гром, то ли выстрелила другая пушка – и мир взорвался.

Степашка чувствовал, что лежит на земле, но было совершенно темно, как самой глухой ночью. Он чувствовал всем телом, как дрожала земля от удаляющегося топота ящера – тот несся вперед, и шаги его потихоньку стихали вдалеке.

«Картечью посекло» – вспомнил Степашка фразу, слышанную невесть от кого.

Он сел и пошарил вокруг себя в поисках трубы, но вдруг нащупал в траве голову скакуна – маленькую, круглую и липкую.

«Вот так дела, – подумал Степашка. – Ящеру моему сорвало голову картечью. Хорошо, что у всех ящеров мозг в спине – без головы он еще проживет долго, проскачет пару миль, пока не сляжет от кровопотери. Бог даст, весть про пушки донесет куда надо – так волю брата и выполню…»

А потом Степашка подумал, что ящер-то про пушки сам ничего рассказать не сумеет, а записки при нем нет. А значит, и смысла нету.

А потом сообразил, что смысла нет вообще – вот же они, пушки, давно выгружены, расставлены по кустам и уже стреляют.

А потом еще раз ощупал предмет в траве и понял, что это голова не скакуна, а его собственная, Степашкина голова: с развесистыми хрящами ушей, мягким еще налобным гребнем и совсем еще детскими щечными пластинками. Кровь лилась сквозь пальцы, и Степашка вдруг понял, что так и надо, что именно так было задумано и устроено: чтобы век от веку лилась кровь и уходила глубоко-глубоко в землю, как в том сне, и чтобы там смешивалась с кровью братьев и родителей, и получалось большое-большое болото черной крови. А когда-нибудь после все сгорит в железных кузнецах. И снова все повторится по кругу.

Евгения Данилова

Вербовщик