Сергей Лукьяненко – Спасти человека. Лучшая фантастика 2016 (страница 64)

– Ты не шуми, ты расскажи, что происходит-то.

– Сам толком не знаю, – мрачно кивнул Петр. – Началось там у них в столице – студентов, кто на площадь вышел, картечью посекли. Сам Его Высокоблагородие генерал Юрский велел пушки выкатить да залпом смел подчистую. А дальше собрались повстанцы, озверели и взяли царский замок, Государю Александру голову отрубили. На улицах стреляют, бунт, голод.

– Горе-то какое, – тихо ответил отец и сел на скамью.

– А теперь повстанцы к нам в район нагрянули и чинят зверства. Мы с мужиками были в уезде, там одно пепелище. Ярмарки нет больше, стоит плаха, и головы рубленые на кольях висят. И знаешь, чьи головы? Пожарный Ефим с сыновьями. Глава управы Гаврила-старик, царство ему небесное, справедливый был. А рядом – судья Устин и жена судьи. За ними голова купца оружейной лавки да булочника Саввы – уж кому он мешал, толстяк? И так вся площадь до самой почты колами уставлена, а сама почта сгорела… Говорят, как бандиты пришли, пожарный Ефим с главой на почте заперлись и отстреливались до последнего, всех их убили. Неделю грабили, пока не подтянулась армия освобождения Его Высокоблагородия генерала Юрского, выбили бандитов комиссара Михаля из района. В общем, отец, там от Его Высокоблагородия приехал порученец, собрал всех мужиков и велел идти в армию Освобождения. Не задавим зверей сейчас, подвезут они пушки с Поморья – тогда конец и нам всем, и всему краю. Что скажешь, отец? Пойдешь край спасать от бандитов? Я иду, вся наша кузня идет, все мужики деревенские. Его Высокоблагородие генерал Юрский издали указ, что будет казнен по военному закону каждый, кого уличат в связи с бандой.

Отец покачал головой.

– Вот что скажу тебе, Петр. Я простой крестьянин, грамотам не обучен, да жизнь долгую прожил. Уж не ведаю, чья там правда, да только пусть Юрский с Михалем сами меж собой подерутся. А наша забота крестьянская – землю пахать, а не правду искать.

Петр покачал головой.

– Не понимаешь, отец. Победят бандиты – и конец родной земле.

– Земля что трава, – возразил отец. – Сапогом по ней пройдись, наутро встанет. Выжги – по весне вырастет. Уж и под басурманами сидели, и мзду платили, и какие только полчища по нашей земле не ходили, да все одно сгинули без следа, а мы остались. Кто землю пахал – тот и ныне пашет.

– Не прав ты, отец, – ответил Петр. – Сильно не прав. Один землю пашет, другой в земле лежит, и не угадать, с кем окажешься.

– На все божья воля, – пожал плечами отец. – Ты большой уже, Петр, решай сам. А мне хлев чинить надо – за меня его никто не починит.

Петр кивнул.

– Тогда, отец, дай мне скакунов для ополчения – если не всех трех, то хоть пару.

– А землю чем я пахать стану?

– Так не будет земли иначе.

Отец сурово взял его за плечи.

– Тебе, Петр, твой генерал съел мозг спинной, а взамен свой уложил. Тут понять пора, что раз время пришло лихое, то покой не настанет, пока земля трижды кровью не умоется. И тебе не умывать ее следует, а скакать домой на мельницу, грузить Аленку в телегу да мельника с женой и катиться подальше из наших краев, пока смута не уляжется. Потому что нам с матерью от тебя нужны не головы врагов, а внук или внучка.

– Нет, отец. Прости, не указ ты мне сейчас. Как я людям в глаза смотреть стану? Пойду в ополчение.

– И я!!! – закричал Степашка изо всех сил, а затем вытащил из-за пазухи свою медную трубу и затрубил пожарную тревогу, как учил его когда-то добрый толстый Ефим.

Степашку, конечно, Петр с собой не взял – махнул рукой и ускакал. Степашка побежал за ним бегом и бежал изо всех сил. Но куда пешему за ящером? Степашка все бежал и бежал через леса и поля и остановился только когда понял, что пыль улеглась совсем, и теперь не понять, куда уехал Петр.

Впереди расстилался дальний луг – Степашка тут бывал редко, место считалось болотистым и нездоровым. Над хвощами носились крупные стрекозы. Вечерело. По болоту плыл туман, и пахло невкусно: сыростью, гнилью, далекой гарью да еще бог знает чем. Со всех сторон подступал холод, и Степашке снова захотелось спать. Он вошел в лес, забрался на дерево, снял пояс и крепко привязался к ветвям, чтоб не упасть во сне. «Сейчас закрою глаза, – подумал он, – только на минуточку. И сразу открою».

Он закрыл глаза, открыл снова, но ничего не изменилось. Хотя спать больше не хотелось. Степашка огляделся. Впереди до самого горизонта темнело болото, поросшее остроголовником. На концах длинных стеблей в вечереющем воздухе покачивались коробочки с семенами и от каждого дуновения окутывались дымом – сорили тонкой пыльцой.

Степашка пригляделся – и вдруг с ужасом понял, что это отрубленные головы, насаженные на шесты. Но вот чьи – было не разглядеть отсюда, с верхушки дерева. Тогда ремешок, которым он был привязан, тихо растворился в воздухе, а сам Степашка невесомо приподнялся вверх и заскользил к болоту, ниже – над самыми зарослями. Шесты замелькали перед глазами, и вдруг он увидел голову пожарного Ефима – тот глянул на Степашку и грустно подмигнул: мол, такие мои дела, брат, а вот ты лети, тебе удача пригодится. Следом замелькали односельчане, знакомые и полузнакомые – все, кого он за свою жизнь видал на ярмарке, на Совете, в кузне, в трактире. Степашка летел к горизонту, а болото не кончалось, и головы качались на шестах. Теперь стало видно, что из голов по шестам стекает кровь. Только она была почему-то черной. Кровь лилась ручьями из отрубленных голов и наполняла болото аспидно-черной масляной водой, которая пахла едко и пронзительно. Болото бурлило и словно всасывало черную кровь вниз, под землю, а та все лилась и лилась, и болото не успевало ее прятать.

Вдруг Степашка увидел голову мамы, а рядом – отца. Они смотрели на него с любовью, но лица их были темными и закопченными.

– Мама! – отчаянно крикнул Степашка, протянул руку и коснулся ее лица.

И как только коснулся – пальцы ударило током, и коротко вспыхнула синяя искра. А от нее вдруг вспыхнуло все вокруг: ярко и гулко запылали шесты, головы и сама черная вода болота. Огонь был жаркий и нестерпимый, как в кузне у Петра. И как только Степашка подумал о кузне, все пространство над болотом и шестами до самого неба наполнилось тучами чудовищных железяк, похожих на его медную трубу, да только много сложнее. Свернутые узлами блестящие трубки, заслонки, клапаны и поршни – и все это беспрерывно двигалось, гудело, щелкало и стреляло. Железяки наполнили все вокруг, казалось, их больше, чем шестов с головами, потому что они висели друг на дружке от земли до неба без просвета, словно орехи, насыпанные в корзину. И они не были медными и не были железными, а блестели, как серебро.

Степашка с ужасом смотрел, как каждая из них раз за разом наполнятся черной водой из болота, а та вспыхивает в металлических трубах ослепительным огнем, и звучит музыка. Эта музыка была словно собрана из бесконечного хора щелчков и вспышек, но она была музыкой. Наверно, самой страшной и самой торжественной музыкой, какую только можно придумать. Вот только запомнить ее Степашке не удавалось никак. Но он чувствовал, что в этой музыке собран весь смысл жизни – и его, и родных, и односельчан, и всего мира.

А потом черная вода болота начала потихоньку иссякать. Жуткие механизмы принялись по одному замирать со скрежетом и тут же таяли в воздухе, пока не исчезли все до единого. Внизу, где раньше плескалось болото с шестами, теперь осталась безжизненная земля – ровная и выжженная. Она остывала от пламени и громко потрескивала.

Степашка почувствовал, что воздух его больше не держит, и полетел вниз.

Он очнулся, повиснув на пояске между веток, и похвалил себя, что догадался так удачно привязаться на ночлег. Голова гудела от пережитого кошмара, поэтому он не сразу понял, что продолжает слышать потрескивания: где-то далеко за лесом, где вставало солнце, ритмично щелкали выстрелы.

Степашка слез с дерева и побежал к дому бегом, чтобы немного согреться. На болото он старался не оглядываться – ему казалось, что оно все еще покрыто частоколом отрубленных голов и залито черной маслянистой кровью.

На подходах к хутору явственно чувствовался запах гари – словно утренний туман сменился дымом. Степашка, тяжело дыша, выбежал на косогор – и вздрогнул. Дома не было. Там, где были дом и сарай, теперь дымилось черное пепелище. А у пепелища стоял Иван. Он прижимал к груди фуражку и неотрывно смотрел на тлеющие угли.

Степашка тихо подошел и встал рядом. Сперва ему казалось, что Иван его просто не замечает, а потом заметил, что взгляд Ивана стеклянный, а рот беззвучно двигается и шепчет. Тогда он проследил, куда смотрит Иван, и увидел между бревен два обгоревших тела. Да и не тела уже, а просто кучи углей, над которыми дрожал от жара обрывок маминого платка, невесть как уцелевший.

– Звери, – произнес Иван странным надтреснутым голосом. – Ты понимаешь, они же звери!

Он вдруг обернулся, хищно схватил Степашку за плечи и потряс, заглядывая в лицо.

– Это звери, звери! – твердил Иван, и из стеклянных его глаз катились слезы. – Ты понимаешь, что они сделали?

Степашка помотал головой, хотя понимал. Иван отпустил его и снова уставился на дымящееся пепелище.

– Пришел вчера один из отрядов этого чудовища, генерала Юрского, государевы холуи, – бесцветным тоном произнес Иван. – Меня искали, первого помощника комиссара. Да не нашли. Тогда заперли родителей в доме, подпалили и ушли. Чтоб меня наказать. Но ничего, – сказал Иван, – я их накажу…