Сергей Лукьяненко – Спасти человека. Лучшая фантастика 2016 (страница 43)
– Заслуженная, – с гордостью уточнил тот. Тоже шепотом.
– А что преподает?
– Теорию музейной кражи.
– А вы – смотритель музея?!
Раздрай рассмеялся.
– Удачное сочетание, не правда ли? Почти стопроцентная гарантия, что уж краеведческий-то ограблен не будет… Хотя, между нами говоря, что там грабить? Щит Македонского? Так это муляж…
– Теория музейной кражи… – затосковав, повторил Влас. – А настоящие предметы? Физика, информатика…
– Ну а как же! – изумился Раздрай. – Вы что же, считаете, пришел мальчонка на урок взлома – ему сразу фомку в руки и на практическое занятие? Не-ет… Сначала, мил человек, извольте физику освоить, механику, сопротивление материалов изучить. И лишь овладев теорией… А хакерство! Вы что же, не имея понятия об информатике, им займетесь?.. Да взять хотя бы Пелагеюшкин предмет! У вас, если не ошибаюсь, он называется искусствоведением… Вот вы, Влас, вроде бы недавно из школы… А сможете отличить фламандскую живопись от голландской?
Влас вынужден был признаться, что не сможет.
– Вот видите! А ее выпускники – запросто… Кроме того, учтите разницу между вашей системой преподавания и нашей. Ваша-то как была оторвана от жизни, так и осталась. Ну, выучатся ребятишки отличать голландцев от фламандцев. А зачем? Так, для общей эрудиции… А у нас-то – для дела!
– Погодите… – попросил Влас, берясь за страдальчески сморщенный лоб. – Хорошо… Допустим… А воспитание?
– Что воспитание?
– Ну, вот… сейчас говорили… наглость, угодливость…
– А! Понял. Вас смущает, что вещи названы своими именами. Ну хорошо! Назовите наглость отсутствием комплексов, а угодливость – вежливостью. Суть явления не изменится, согласны?
– Нет, – уперся Влас. – Не согласен.
Раздрая это ничуть не расстроило.
– Понимаю вас, – с сочувственной улыбкой молвил он. – Позитива хочется… Знакомое дело. Поэтому то, что раньше называлось совестью, теперь зовется кризисом самооценки, не так ли?
– Знаете что, Аверкий Проклович! – в сердцах ответил Влас. – Я слышал, если человека стотысячный раз назвать свиньей, он станет на четвереньки и захрюкает…
Этот не совсем вежливый выпад восхитил Раздрая. Судя по всему, спорить Аверкий Проклович любил и умел.
– То есть вы полагаете, – вкрадчиво осведомился он, – что, переназови мы болонку бульдогом, она тут же прибавит в росте и весе?.. Впрочем… – Старичок задумался на секунду. – В том случае, если ее не просто переименуют, а еще и переведут на бульдожий рацион… Да, тогда это, возможно, обретает смысл. Пусть не для самой болонки, но хотя бы для того, кто этот рацион распределяет. Так что в чем-то вы, Влас, правы… Понерополь тоже ведь не в пустоте живет. Находясь в окружении пресловутых цивилизованных государств, использующих ханжескую лексику, мы, сами понимаете, вынуждены им подражать. Называем общак социальным фондом, крышу – налоговой службой, рэкет – коммунальными платежами, лохов – народом… Так что, думаю, недалеко то время, когда и у нас вместо «Мурки» на автовокзале начнут исполнять…
Но Влас так и не узнал, что начнут исполнять на автовокзале вместо «Мурки», – к беседующим подошла Пелагея Кирилловна, закончившая разговор со Степиной мамой.
– Какие у вас планы? – прямо спросила она.
Раздрай вынул сотовый телефон, взглянул, который час, и болезненно скривился.
– Ой… – сказал он. – Мне ж через полчаса криспинаду принимать. Как некстати…
– Что-что принимать? – не расслышал Влас. – Лекарство?..
– Криспинаду, – повторил старичок. – Это, видите ли, жил в третьем веке такой римлянин Криспин. Однажды он украл шкуру, сшил из нее башмаки и бесплатно раздал бедным… То есть криспинада – это, грубо говоря, благотворительность за чужой счет. У вас, насколько я помню, подобные приношения называются спонсорством… Пелагеюшка, как у тебя со временем?
– Боюсь, что тоже никак, – призналась она. – Урок.
– Вот ведь незадача! – огорчился Раздрай. – А что, если так, Влас? Вы часика полтора погуляйте, а потом подходите ко мне в музей…
– А где он…
– Где находится? А вот как раз там, где мы с вами кофе пили. Ну, то зданьице с профилем Пушкина…
– Ах, это…
– Ну да! А я с огромным, кстати, удовольствием все вам покажу и расскажу…
Оставшись у памятника в одиночестве, Влас достал бумажник и, поколебавшись, переместил его в задний карман брюк – уголком наружу. Судя по тому, что недавно проделывала с приезжим Арина, прятать деньги смысла не имело – напротив, следовало вызывающе выставлять их напоказ. Пусть вокруг думают, будто он нарочно…
Выходя с площади, оглянулся. Белые мраморные руки, воздетые над черной плитой, казалось, махали вслед. Скорее всего оптический обман – просто самого Власа слегка еще пошатывало.
Один. Слава богу, один. Арина, Раздрай, супруга его – люди, конечно, приятные, но обилие впечатлений подавляло. Необходимо было выпасть из общения и хотя бы попытаться осмыслить весь этот бред. К тому моменту, когда Влас Чубарин, покинув площадь имени Жертв Справедливости, выбрался на Хлопушинский проспект, способность рассуждать к нему почти уже вернулась.
Приятные… А почему они такие приятные? Сами утверждают, будто умение расположить к себе – не более чем способ влезть в душу, а стало быть, и в карман ближнего… Но это же глупость – предупреждать жертву о своих преступных замыслах! Или здесь расчет на то, что жертва просто не поверит подобному признанию и сочтет его шуткой?
Мелькнула и сгинула забавная мыслишка, что, чем хуже общество, тем лучше люди. Мозг просто не справлялся с накопленной информацией. И Влас побрел по странному городу Понерополю, надолго останавливаясь перед рекламными плакатами. С одного из них глянул и прожег интуриста большими выразительными глазами сердитый юноша с папиросой в правой руке. В нижней части щита располагались веером игральные карты. Шевелюра шулера (наверное, шулера) была слегка взлохмачена, на шее болтался огромный бант, а между картами и бантом белело следующее четверостишие:
Влас озадаченно хмыкнул и двинулся дальше.
Будь он мистик – возможно, решил бы, что вчерашний спор относительно сатанинской (языческой) сути любого государства не случайно закончился дракой и бегством в страну, до которой в свое время почему-то не добрался Лемюэль Гулливер. Такое впечатление, будто Богу надоели логические выверты Власа Чубарина и Он предпочел разрушить их простым предъявлением фактов. Влас любил парадоксы. Но одно дело парадокс в устном виде и совсем другое, когда ты с ним сходишься, так сказать, лоб в лоб.
Обнажать язвы общества в дружеской компании, никто не спорит, дело приятное, озорное, ибо любая держава старается выглядеть физически здоровой и очень не любит разоблачений. Теперь же Власа угораздило столкнулся с общественной формацией, не просто обнажавшей собственные язвы, но еще и делавшей это с гордостью!
И попробуй тут не растеряйся! Попробуй обличить порок, если он считается добродетелью! Это даже не Джельсомино в Стране Лжецов – там всего-навсего переклеили ярлыки. Здесь же никто ничего не переклеивал – просто люди предпочли болезнь лечению.
Кстати, о лечении… Самое время вспомнить о тех случаях, когда лекарство оказывалось опаснее самого недуга… Тут ведь все зависит от дозы…
Хм… Болезнь как форма жизни…
Размышляя в таком духе, Влас достиг второго рекламного щита. Плакат был, надо полагать, из той же серии, что и первый, – изображал опять-таки юношу, но совсем уже в ином роде: этакого паиньку с мечтательно-бездумным взглядом. Заботливо уложенные светлые локоны, в ребячески припухлых губах – мундштук пустой курительной трубки (очевидно, для красоты), на плече – трость с белым набалдашником. Однако доверять столь умилительной внешности, видимо, не стоило, потому что надпись на щите честно предостерегала: «Я такой же, как ты, хулиган».
Влас Чубарин огляделся, прислушался. Нигде ни криков о помощи, ни выстрелов на поражение по тем, кто попытался бы уйти из кафе, не расплатившись… Никто не предлагал перекинуться в картишки, поскольку-де одного партнера не хватает… Прохожие ничем не отличались от сусловчан.
Здравый смысл подсказывал, что государство, сознательно насаждающее преступность, обречено изначально. Хотя… Смотря что считать преступностью и что здравым смыслом. Есть, например, страны, где разрешены азартные игры и проституция, где нет закона против наркомании. И ничего, живут…
Третий по счету рекламный щит заставил Власа остолбенеть.
С плаката скорбно взирал молодой человек (чуть старше первых двух). Слегка вьющиеся волосы цвета спелого ореха ниспадают до плеч, лоб ясен и чист, на челе – терновый венец.
«Был сопричислен к разбойникам», – скупо гласила надпись.
Да они что тут, совсем с ума посходили?
Кого ж они, интересно, изобразят на следующем щите?
К великому его разочарованию серия портретов кончилась – четвертый плакат был без рисунка. «Лечим от правозависимости!» – значилось на нем аршинными буквами. Ниже – номер телефона. И все.
Бумажник у него вынули прямо на проспекте, причем произведено это было настолько топорно, что Влас почувствовал. Движением, каким обычно прихлопывают севшего на ягодицу слепня, поймал преступную руку (та, правда, тут же выпустила добычу и вырвалась), обернулся. Глазам предстал громадный детина с пропорциями младенца: пухлый, щекастый, и голова голая. Вдобавок увесистое личико злоумышленника сияло поистине детской радостью. Так счастлив может быть лишь карапуз в песочнице, сию минуту присвоивший чужой совочек.