Сергей Лукьяненко – Новогодний Дозор. Лучшая фантастика 2014 (страница 37)
Он крепко прижал к себе Лис, и вместе они склонились над колыбелью, с любовью глядя на своего малыша.
– На Рождество из шкуры вылезу, но подарю ему глаз. Хотя бы один, – сказал Тадам, обнимая жену. – Пусть увидит нас в конце-то концов! На Центры надейся, а сам не плошай! Ничего, ангел мой, проживем! К весне еще кое-что прикупим… К тому времени, думаю, уже видно будет, на кого похож – на мальчика или на девочку. Тогда и имя подберем…
– Пусть будет сын, – сказала Лис. – Хочу, чтобы у тебя был сын.
– У нас, – сказал Тадам и, не удержавшись, лизнул шершавым языком мордочку любимой, видя в темных омутах ее расширившихся воловьих глаз золотистый блик от собственных радужек, рассеченных надвое вертикальными щелями зрачков. – У нас, любимая.
За окнами начался снегопад – первый в этом году.
В зеркале над камином они отражались всей семьей.
Все трое.
Тигр.
Олень.
И ухо.
Аркадий Шушпанов
Никто не прилетит
Любой из них был способен накормить пятью хлебами тысячу голодных, не считая женщин и детей. Но они к тому вовсе не стремились…
В приглашении было сказано, что господина такого-то (ФИО совпадали с данными Германа) просят явиться в филиал № 5 детско-юношеской библиотеки имени Островского для обсуждения условий договора. Именно сегодня, в последнюю среду месяца, когда в библиотеке санитарный день, Герман это точно знал. Старое одноэтажное зданьице с желтыми шторами он изучил уже вдоль и поперек. Еще бы, с восьмого класса бывал тут каждые две или три недели. Правда, студентом заглядывать стал намного реже.
Глянцевую картонку он вставил как закладку в журнал с единственным своим опубликованным рассказом.
Развесистые мокрые снежинки липли к усам Германа. Сейчас библиотека выглядела уныло, это летом она утопала в зелени, кокетливо обнажая угол, как дамское плечико.
Герман воспользовался любимым ходом – между ржавеющим коробом трансформатора и стеной с древними граффити. Осенние ботинки с недовольным хрустом утонули в снегу. К волнению Германа добавилось ощущение сырости и холода. Надо было идти там, где все. Но он не любил ходить там, где все.
Табличка рядом с дверью напоминала про санитарный день. Зато в окне Герман усмотрел приклеенный скотчем лист: «Вход по приглашениям литературного агентства «Ex libris» свободный». Написано от руки, словно принтеры еще не изобрели.
Дверь поддалась, выплеснув в лицо запахи пыльной бумаги и старого картона. Герман шагнул вперед, оставляя позади крики галок.
А первым же лицом, увиденным за порогом, оказалась физиономия Лехи Самоцветова.
– Никогда бы не подумал, что они нас найдут, – сказал Герман.
– А чего там, – отозвался Леха. – Тут как раз все четко. Коммерческие авторы им не нужны. А коммерческие все где? В Москве или в Питере. Да хоть наших возьми, сколько уже свалили? Для вербовки – испорченный материал. А у нас земля непаханая. Возьми хоть нашу студию.
Герман перебрал в уме студийцев и добрался до папы Димы. Именно он однажды рассказал про вербовку и договоры. Но тогда папе Диме не поверили. Решили, это такая писательская байка. Из той же серии, что братья Стругацкие – инопланетяне. Историю про братьев им тоже рассказал папа Дима.
– А почему они папу Диму не пригласили?
– Откуда я знаю, – изрек Самоцветов. – Спроси у них. Вот вызовут тебя, и спроси.
Они сидели на банкетке в крохотном вестибюле, рядом с обитой дерматином дверью на платный абонемент. Теперь, правда, на двери висела табличка: «Прием». В остальном все было как прежде: гардероб, мертвые настенные часы и стенд с наказом любить книгу.
Для Германа филиал Островского номер пять давно уже стал архивом времени, где бережно хранились образцы того или иного года, месяца или дня. Можно было подойти к стойке и попросить: «Мне, пожалуйста, второе декабря тысяча восемьсот восемьдесят пятого…»
– Ты анкету высылал?
– Ага, – жизнерадостно ответил Самоцветов. – Список публикаций, анкету, три стиха и рассказ.
– А приглашение как получил?
– По электронке. Там ссылка была на сайт. Причем он больше никак не пробивается, только по этой ссылке почему-то. А на сайте анкета, объявление и список, с кем они работали. Хайнлайн, Саймак, Гамильтон… Да кого только нет! И это только в прошлом веке! Представляешь, а теперь мы!
– В прошлом веке? – Герман обратил внимание совсем на другую часть Лехиной тирады. – А в позапрошлом?
– Да они же всегда были. Наблюдали, но не вмешивались. Просто научная фантастика появилась только в девятнадцатом. А до этого они выходили на контакт как боги или демоны.
– Или музы, – сказал Герман, и оба хмыкнули.
Вадик Водопьян на заседании их студии как-то пожаловался, что его покинула муза. На что Леха заявил: кто не может обойтись без музы, тот не поэт, а музозвон. Они с Водопьяном чуть не подрались.
– А тебе тоже на ящик прислали? – поинтересовался Самоцветов.
– На ящик. Обыкновенный, почтовый, – Герман достал из сумки приглашение.
– У всех по-разному, – Леха повертел картонку в руках и вернул.
Сидели, наверно, уже с полчаса. Еще когда Герман шагнул через порог, Леха – ни здрасьте, ни до свидания – тут же объявил, что Герман будет за ним в очереди, а пока никого просили не входить.
Если вдуматься, все это было очень забавно. В крохотном филиале городской библиотеки должен был состояться контакт с пришельцами, а те попросили ждать за дверью.
– Интересно, в студии все приглашения получили? – от нечего делать и чтобы скрыть волнение, опять начал спрашивать Герман. Не столько Леху, сколько себя.
Только Самоцветов с готовностью откликнулся.
– Ага, жди! – Лехин сарказм эхом разнесся по вестибюлю-табакерке. – Смирнова, может быть. Водопьян – сомневаюсь. Ленка Разбегаева… Больше никто, спорим?
– Не буду, – сказал Герман.
Интересно, а папу Диму когда-нибудь вот так приглашали? Если же нет, то откуда он все знает? И вообще, что они знают про папу Диму? На занятиях он практически ничего не рассказывал про свою жизнь до того, как начал руководить молодежной студией при местном отделении Союза писателей. Только недомолвки какие-то. Вроде бы жил когда-то в Тюмени, работал в малотиражке на заводе, начал там стихи печатать, потом рассказы писать. Кроме того, Герман ни разу не читал ни одного папы-Диминого рассказа. И вроде бы никто из студийцев не читал. Папа Дима никому их не показывал.
Зато он с удовольствием выдавал прикладные статьи по технике сочинительства. Не литературоведческие и не критику – этого добра хватало и без него, – а именно прикладные, словно инструкции. Герман ни разу не читал ничего подобного. Он слышал краем уха разговор, что ответственный секретарь лично предлагал папе Диме передать его статью для публикации где-то в толстом журнале, но папа Дима наотрез отказался.
Никто в студии даже не знал, сколько папе Диме лет и на что он жил. За свою работу с «творческой молодежью» денег он точно не получал. На вид ему можно было дать лет пятьдесят пять, но отчего-то Герман не мог представить папу Диму пенсионером. Хотя иногда думал, что папа Дима в прошлом был военным или вообще служил на чем-то секретном, там, где на пенсию выходят очень рано.
Занятия студии папа Дима проводил как тренировки по рукопашному бою или по стрельбе.
«Захват внимания производится так…»
«Основной удар в твоем тексте сосредоточен здесь…»
«Этот абзац меня, как читателя, кладет на лопатки…»
«Лена Разбегаева просто молодец! Сначала отвлекающий сюжетный маневр, потом ложный выпад…»
«Что же, если подвести итог по повести Водопьяна, то хочу согласиться с Германом. Ни одно ружье не выстрелило. А развесил их Вадик едва ли не на каждой стене. Я понятно говорю или витиевато?»
Папа Дима подходил к стихам и прозе студийцев как инженер, а к публикациям – как продюсер. Он мог сказать, что и куда можно послать, и в большинстве случаев рукописи принимали. Он развешивал на стенде нужные адреса из Интернета. Мало того, спрашивал в конце полугодия отчет – кто куда что послал. И было стыдно хоть что-нибудь не сделать.
Студия довольно быстро раскололась на две неравные части. Все потому, что папа Дима особенно поощрял тягу к научной фантастике. Именно к научной. То есть не обязательно, конечно, чтобы все там было строго по-ученому, нет. Достаточно было, чтобы про космос. Вот любил папа Дима про космос – и все.
Это, правда, не значило, что фэнтези он как-то притеснял. Разбегаева принесла ему однажды начало своего романа о войне магов с темными эльфами, так папа Дима роман даже сильно похвалил. И как всегда подсказал, где там лишние красивости. А в самом конце обсуждения заметил, что если действие из волшебного мира перенести на другую планету, а магов и эльфов заменить на колонистов-землян и пришельцев, то получится ничуть не хуже, а даже лучше. Ленка подумала-подумала, да и начала переделывать роман в этом направлении. Хотя так пока и не дописала. Зато рассказы приносила на обсуждение исключительно о пришельцах, никаких эльфов и прочих гоблинов.
Шаг за шагом появилась «студия в студии», где все писали фантастику. В том числе Герман и Леха. Правда, Самоцветов опять был наособицу. Он уже полтора года писал свой первый и единственный рассказ. И даже, истекая кровью сердца, уже сократил черновик с шестидесяти страниц до пятидесяти девяти. Леха правил рукопись по ходу, не дожидаясь финала. Герман так не мог.