Сергей Лукьяненко – Лигр (страница 72)

Творчество Дяченко можно рассматривать с разных ракурсов. В том числе и как энциклопедию вымышленных существ – впрочем, совсем ли уж вымышленных? Иной раз бывает полезно посмотреть на литературные миры взглядом не только писателя, но также ученого, биолога и оружиеведа – и проверить, «как это работает».

Такие энциклопедии известны со Средневековья. И ныне они популярны – вспомним, например, «Книгу вымышленных существ» Борхеса, «Бестиарии» Булычева, Сапковского или вот недавно экранизированную книгу Ролинг о фантастических зверях и местах их обитания.

Перед вами эпизод бестиария по мирам Дяченко. В настоящее время работа над книгой завершается. Будем надеяться на ее публикацию в этом же издательстве.

«В первый день лета Юстин нашел пять мертвых воронов. Все трупы выглядели одинаково: клюв разинут, перья на боках слиплись, а на спине выпали, образовав круглую кровавую проплешину.

– Наездники, – сказал дед, когда Юстин рассказал ему о находке. – Вчера вот только подумалось… – и помрачнел.

На другой день Юстин нашел крысу. На боках у нее явственно виднелись следы от маленьких шпор, спина, сбитая седлом, кровоточила».

Эта цитата взята из едва ли не самого «странного» текста М. и С. Дяченко – «Хозяин колодцев». Рассказа, в котором сконцентрировано, пожалуй, максимальное число отсылок к ныне достигнутым вершинам; рассказа, необычайно плотно заселенного фантастическими существами (в том числе разумными!) и идеями.

Строго говоря, после первых находок Юстина мы еще ничего не можем сказать ни о разумности «наездников», ни об их реальном существовании. Не можем мы этого сделать даже после того, как стражи сада «метят» всю домашнюю живность и территорию испытанным колдовским способом (включающим лягушачьи кости, использование узелков, зубьев от гребенок и т. п.), явно остерегаясь вполне реальной опасности. И даже после того, как понимаем: дед и его воспитанник действительно в них верят, а гибель четвероногой и пернатой мелочи действительно связана с чем-то непознанным.

Они – верят. Мы, читатели – не совсем. Пока. Но уже помаленьку начинаем знакомиться с их… ну, скажем так, социумом:

«– Дед… А человека они могут укатать?

– Человека не могут, – сказал дед после паузы. – Свинью, бывало, укатывали. Теленка… А человека – нет. Разве что королева… Королева наездников. Та – может…

Юстин улыбнулся, давая понять, что оценил шутку».

(Внимание! Тут – один из очень важных «мостиков» к другим произведениям, другим образам. Но всему свое время…)

Интересно, что готовность к восприятию чуда у главного героя и у грамотного читателя тут не то чтобы противоположны, но не совпадают по фазе. Реальность наездников (пока что не увиденных собственными глазами!) для Юстина несомненна – зато ему не верится в их кастовое мироустройство, заставляющее вспомнить о гнездовом социуме общественных насекомых:

«Он шел и думал о наездниках. О том, что вся их короткая жизнь – забава. Что они забавы ради гоняют на птицах и крысах, на собаках, волчатах и летучих мышах. И, скорее всего, у них нет никакой королевы. Зачем им королева? Каждый из них сам себе король…»

Тут тоже налицо очередной «мостик» к важным сюжетам и идеям – скоро увидим, каким именно. Пока же остается отметить очень реалистическое описание нечеловеческой психологии. Классическое мироощущение «нечисти», пусть и не откровенно вредоносной, может быть, даже не полностью чуждой технике (откуда-то ведь у них берутся кованые шпоры!) – но с правополушарным типом мышления. Таким же, каким обладают инициированные ведьмы из «Ведьминого века»:

«…Стремясь к душевному комфорту, человек придумывает себе смысл и оттого отторгает ведьму. Ведьма есть воплощение бессмысленности, она свободна до абсурда, она внезапна и стихийна, она непредсказуема… Ведьма не знает ни любви, ни привязанности – ее нельзя ПРИВЯЗАТЬ, ее можно лишь убить… Человечество без ведьм подобно было бы ребенку, лишенному внезапных детских побуждений, закоснелому рационалисту и цинику… Человечество, давшее ведьмам волю, подобно умственно отсталому ребенку, ни на мгновение не умеющему сосредоточиться, барахтающемся в бесконечно сменяющихся капризах…

Вы спросите, нужна ли ведьмам власть над миром? Я рассмеюсь вам в лицо: ведьмы не знают, что такое власть. Власть принуждает не только подвластных, но и властителей; ведьмы, волею судеб живущие в теле человечества, угнетаемы одним только его присутствием. Ведьмы угнетены, ведьмы ущемлены – тем, что живут среди людей; наш мир не подходит им. Потому так живучи обычаи… стремление ведьмы наносить окружающим ущерб. Один пустой мир для одной ведьмы – вот условия, при которых им комфортно было бы обитать…

…Земля сделалась бы пустыней под гнетом развалин, сумей все ведьмы захотеть одного. По счастью, любая сообщность есть принуждение…»

А возможно, что-то подобное присуще – хотя бы отчасти! – кое-каким из народов «Медного короля»: зверуинам (ну, о них особый разговор) и… гекса.

Да, полного доминирования правого полушария над левым, эмоций над рассудком, тут не получается: гекса вполне люди, у них даже есть такое левополушарное явление, как письменность (правда, писчий материал вызывает содрогание даже у библиотекарей). Но их гастрономические пристрастия, запредельная жестокость, неразрываемая связь с наездническим, воински-разбойничьим образом жизни, их нарочитая «отдельность» от всех остальных народов – все это, кажется, и в самом деле заставляет считать гекса не просто одним из человеческих племен, но близким видом. Как минимум – подвидом: скрещивание возможно, в тексте присутствуют двое полукровок. Так что, может быть, позиция Золотых, на первый взгляд выглядящая просто-напросто ксенофобией, имеет серьезное обоснование: такой «ксенос», увы, прямо-таки напрашивается на «фобос».

А в одном из позднейших рассказов появляются «существа, похожие на ГЕК» (случайно ли это созвучие?): это, собственно, мы с вами, никакие не неандерталоиды – однако для коренных обитателей этого мира именно люди и оказываются смертоносной угрозой. И главный герой «ГЕК» оказывается вынужден защищать свой новый мир от своих же прежних соотечественников примерно такими же методами, как Золотые «страховались» от соплеменников Развияра… да и он сам от настоящих гекса…

Но это мы, пожалуй, зашли чересчур далеко.

Рассмотрев видовые (подвидовые?) отличия повнимательней, тут же поймем: они отчетливо попахивают неандерталоидностью. Даже у Развияра надбровные дуги выдаются так, что это ускользает от внимания лишь тех жителей Империи, которые вообще не имеют представлений о гекса. И, добавим, у тех читателей, которые утратили хотя бы школьные представления о неандертальцах…

Между прочим, легкой неандерталоидностью помечен и людоед Уйма из двух последних книг трилогии «Ключ от королевства». Это проявляется не в каннибальских обычаях (подумаешь, велико дело – дитя природы закусывает побежденным врагом!), не в первобытной целостности натуры (она, может быть, и кроманьонская) и даже не во внешности, которая точно скорее кроманьонская (а если считать деталью внешности и одежду – то сшитые со штанами сапоги были характерны для обитателей стоянки Сунгирь, народа в этническом смысле пестрого и таинственного: вообще-то кроманьонцы, но с загадочной примесью очень странных неандерталоидов). Однако есть у Уймы и фирменная метка неандертальского роду-племени: голос. Он говорит не на выдохе, а на вдохе; именно так, как, по современным данным, полагается неандертальцу.

Эти современные данные вообще серьезно расходятся с устоявшимися представлениями антропологов старой школы. Но есть области, где мнения прошлых и нынешних «неандерталоведов» до сих пор сохраняют частичное единство. Это – представления о «каиновом грехе» неандертальской психики, не столько малоразвитой, сколько вообще иной:

«Неандерталец жил не в одиночестве, охотился большими и малыми группами, но для сложного постоянного общения в крупном коллективе, видимо, не годился: был еще слишком зверем.

Урезанная его покатым лбом префронтальная область мозга, видимо, не имела достаточного «заряда» торможения, сознательного ограничения. Порою стихийно возникали крупные группы, стаи неандертальцев, но взрывы ярости, необузданных желаний или других форм взаимного антагонизма расшатывали, ослабляли первобытный коллектив…»

Нет, это не про Уйму – хотя, кажется, про большинство его сородичей-островитян: Уйма среди них крайне особенный (что ж, в семье людоедов не без урода). Но вот про «наездников» и вообще фейри, эльфов, мавок, потерчат, чугайстеров – да. Разве что у них «расторможенность» выражается не во внутристайной розни, а в хронических формах буйного, губительного веселья[1]. И про гекса, только у них все еще страшнее: внутренние конфликты задавлены напрочь, зато весь демонический порыв ярости и необузданных желаний (возведенных в нерушимый кодекс поведения) выплескивается наружу, превращая отношения с внешним миром в сплошной джихад. И про инициированных ведьм, которые вообще становятся способны к коллективным действиям лишь тогда, когда в их рое появляется королева, превращая стадо могущественных индивидуалисток в некий сверхорганизм. Впрочем, королева – это у наездников из «Хозяина колодцев», а в «Ведьмином веке» использовано другое название из мира общественных насекомых: матка…