Сергей Лукьяненко – Избранные произведения. Том III (страница 188)

— Хомилль очнулся. Жаждет общения. Но пока ещё рано, слаб.

— Что с ним Зорах делал?

— Я не поняла. Но это высшее мастерство. Так активизировать плоть… я думала, это легенды. В старых книгах об этом писали, но чтобы своими глазами увидеть… до сих пор не верится.

— А куда все делись? — вдруг сообразил я. Вокруг было пусто и тихо.

— Шпресс принял решение продолжить экспедицию, — сказала Рыба и ухмыльнулась половиной рта. — Пандейцы данное решение поддержали. Так что — добро пожаловать в штат, господин начальник охраны…

— То есть моего согласия не требуется?

— Не-а, — помотала она головой. — Всё уже решено. Привыкай.

Чак

Князь по обыкновению врал направо и налево, что граната попала мне в голову, но отрикошетила и обвалила дальнюю стену пещеры. Ну, не знаю. На затылке действительно была шишка размером с полкулака, Рыба её вскрыла и выпустила дурную кровь. Сразу стало легко. Я ходил с повязкой на голове и веселился по любому поводу. Рыба говорила, что я такой весёлый дурак потому, что сотрясение мозга, но это скоро пройдёт, поскольку мозг у меня меньше, чем в среднем по больнице, а череп толще.

И ещё они с Князем очень мило стеснялись. Они понимали, что все всё видят, но ничего не могли с собой поделать. И если кто-то из них на полминуты отходил от другого, то этот другой тут же начинал непроизвольно озираться, а потом бежал искать.

А я всё больше времени проводил в госпитале, с Хомиллем и остальными. Хомилль сначала просто лежал и пытался что-то говорить, но говорить ему было трудновато — слова три подряд, и тянет кашлять, а кашлять ему ещё нельзя, хотя и нужно. Каждый день Рыба выкачивала ему из лёгких жидкость. Потом она решила, что так она его не вылечит, собрала дыхательную помпу — это пять таких шарнирных рычагов с присосками на концах, поднимают и опускают грудную клетку и живот, и воздух входит и выходит, как из кузнечных мехов, — и стала колоть его сильными снотворными и той дрянью, которая расслабляет мышцы, чтобы он лежал неподвижно; два раза в сутки аппарат останавливали, Шило перекладывали, обтирали, кормили с ложечки (он не просыпался), снова укладывали и подсоединяли аппарат.

Под такими же аппаратами лежали ещё двое — как сказали пандейцы, их они подобрали возле нашего дома, а вернее, возле машин, которые за нами приехали. Я долго всматривался в худые заросшие лица, но узнать ни того, ни другого не мог. То есть — или водители, или «хищники». Рыба сказала, что ещё не знает, можно ли их снимать с аппаратов и возвращать в сознание. Что ей нужно с неделю за ними понаблюдать. Ну, возможно…

У Рыбы теперь был почти полного комплекта госпиталь, в котором лежали всего пятеро — вернее, лежали четверо: Хомилль, раненый вместе со мной пандейский капрал, и эти двое без сознания неизвестно кто; а один — я — госпиталь только посещал и получал капельницы, уколы в задницу и каждый день по полчаса пребывания в диагностическом шлеме: он просматривал мои мозги и пытался там что-то найти; и, прогуливаясь потом по расположению и встречая Рыбоньку, я видел в её глазах хищный профессиональный блеск, когда кто-то при ней чихал или там потирал поясницу.

Набралось нас в Казл-Ду немало. К пандейцам, что были с нами, присоединились ещё шесть человек, остававшиеся в их лагере (плюс двое без сознания, но я не уверен, что их нужно считать), потом пришли четверо научников, прятавшиеся по подвалам и пустым башням, ещё несколькими днями позже из долины потянулись солдатики, которых увёл Бене; они там умудрились растерять друг друга — отошёл на шаг, тут же назад, а уже никого нет… Но так или иначе, а шестнадцать человек из Долины вернулось — рядовые, два капрала и корнет. Сам Бене и ефрейтор Догу — инициаторы ухода из лагеря — пока не появлялись…

Князь сказал, что собрали двадцать шесть тел, из них шестеро — научники. В некоторые башни невозможно было попасть — лестницы были втянуты на верхние этажи, но никто не откликался на зов. И танк, в котором в смутную ночь прятался начальник Шпресс, был заперт изнутри. То есть погибших могло быть ещё какое-то число.

Чуть позже один капрал и двое солдатиков попросили разрешения уйти. Их нагрузили провиантом и показали дорогу. Через трое суток один из них вернулся и сказал, что их обстреляли из пулемёта. Что стало с остальными, он не знает. Может, и ничего. Просто он решил, что… да нет, ничего он не решал, ноги сами понесли…

Помимо трупов людей, на территории и в ближайших окрестностях обнаружили странных убитых животных. Одно походило на гигантскую саламандру, только покрытую жёсткой и густой чёрной шерстью. Два других были бескрылыми птицами с длинными ногами и шеями — и с такими клювами, что, пожалуй, могли бы разом перекусить автомобильную покрышку. Стальной крепости клювы, да ещё зазубренные по острейшей кромке — как зубы всё равно… Шаман посмотрел на них равнодушно и сказал, что это из какого-то соседнего саракша; а я подумал, жалко, что Поль не дожил, вот бы порадовался.

И ещё подумал, что на такую птичку только со скорчером и ходить…

Рыбка, Шпресс и остальные научники живо сорганизовались заново, и получилось так, что главной стала Рыбка. У них была пропасть оборудования, но из этой пропасти часть оказалась негодной, а часть уничтоженной, — так что приходилось думать, как использовать оставшееся и как под это оставшееся перекроить программу исследований.

Поскольку ни на какие работы, требующие физических усилий, меня не брали, а по части работ мыслительных я был не в авторитете (а напрасно!), то мне оставалось только бродить по лагерю и всем давать советы, — чтобы меня потом удавили, как древнего мудреца Сукра. Я, кстати, начал обращать внимание, что во мне понемногу проступает много черт дядюшки Ори… ну, как я его запомнил. Бегать голым мне ещё не хотелось, а вот приводить народ в изумление странными речами — очень. Причём это только наполовину было в шутку…

Да ладно бы странные речи. Я снова начал видеть чудные сны. Как тогда, когда мы все ошивались рядом с Полем. То ли Князь, то ли Рыба решили, что на меня даёт наводку мнемоскоп и я работаю как приёмник, просто на другой частоте. Как-то так. Что это типа тоже сны Поля. Но мне почему-то казалось, что это не его сны. Кого-то, кто был рядом с ним — там, в его саракше — но другого…

Всё сложно, да.

Причём снилось мне раз за разом примерно одно и то же: я иду сквозь кусты, раздвигая ветви руками, и вдруг оказываюсь на поляне. Поляна маленькая и выпуклая, будто макушка. Посередине макушки стоит скамейка — то просто из досок, то плетёная из лозы, то будто в старом парке — ажурное литьё. На скамейке сидят парнишка и девочка, и сначала мне каждый раз кажется, что это Князь и Рыба. Я подхожу к ним сзади, они оборачиваются — и нет, не Князь, хотя и похож: такое же узкое лицо, торчащие скулы, но нос, глаза, волосы, рот — всё другое; и девочка совсем не похожа на Рыбу — вернее, очень похожи волосы, и сзади, и спереди, но и только — лицо у девочки широкое и плосковатое, вздёрнутый носик, капризный рот и большие серые, немножко кукольные блестящие глаза. Она то ли хочет заплакать, то ли просто напугана. Увидев меня, паренёк опускает закатанные рукава, но я успеваю увидеть длинный белый шрам от сгиба локтя до запястья. И он говорит девочке, заканчивая разговор, которого я не слышал: «Нет, конечно, звери — это не я. Я — дверь…» И тут я его узнаю. Это Зорах, только здесь ему лет двенадцать…

Я не знаю, почему мне становится страшно. Но я просыпаюсь, и сердце колотится бешено…

Рыба

Академик Каан Ши часто цитировал высказывания древнего мудреца Сукра, от которого не осталось научных трудов, но которого в огромных количествах вспоминали современники; похоже, мудрец был порядочной скотиной, слишком много понимавший в людях и не пытавшийся скрывать своё понимание. Одно такое изречение гласило: «Счастье — это состояние, при котором человек не способен замечать горести других людей и несовершенство трудов Творца». То есть учёный из меня сейчас был как из сосульки паяльник.

Но я старалась, честно.

Как-то само собой получилось, что Шпресс слил свои руководящие полномочия мне. Я это не сразу поняла, а когда поняла, сначала разозлилась. Потом подумала: да и джакч с ним. Генерал-профессор был хороший человек, но сейчас он просто сломался.

А времени, боюсь, у нас имелось не так много, как надо бы.

Все научники ехали сюда со своими программами, везли и заказывали оборудование под них — сейчас пришлось всё переформатировать, поскольку, скажем, доктор Камре остался без своей лаборатории (всё разнесло гранатами), а работник он был ценнейший; в то же время биохимиков не осталось ни одного, а биохимического оборудования завезли полный контейнер — всякие спектрофотометры, люминографы и масс-спектрографы, к ним наборы реагентов и прочих химикатов, — и, естественно, клетки с мышами и крысами, увы, не пережившими холодных ночей… Ну и так далее. Обычный экспедиционный бардак, возведённый в степень «пи».

Так или иначе, а две группы удалось создать, подобрать для них оборудование и ускандалить программы. Одна группа, полевая, с портативными приборами и переносной лабораторией, должна была выдвигаться в места, где детекторы НАИ определяли наличие излучения, и там производить всякого рода исследования на подопытных учёных; более всего я возлагала надежды на диагностический шлем, улавливающий как электрические сигналы мозга, так и изменения кровотока, и на Эхи — который с этим шлемом творил чудеса. Он и руководил группой. Вторая группа, которую возглавил Шпресс, разворачивала стационарную лабораторию здесь и занималась изучением выживших и, увы, погибших. Хотя пандейцы с возмущением отказывались от обвинений в том, что они охотились на бывших офицеров спецвойск и выдирали у них из черепов какие-то устройства, я заставила сделать вскрытие всем погибшим военным; у троих череп был когда-то трепанирован, и отверстия закрывали пластины из неизвестного сплава — точно не из титана. Детальный анализ мы сделать не могли, грубый же показал наличие тантала, никеля, палладия и набора каких-то редкоземельных. Пластина заметно магнитилась, а ещё из неё в мозг уходили тончайшие электроды — хотя никаких признаков электрических схем ни простым глазом, ни с помощью микроскопа выявить не удалось.