Сергей Лукьяненко – Избранные произведения. Том III (страница 158)

И всё.

Я был в чём-то подобен Печальному Принцу после всех его странствий, только ключик-то у меня в руках был настоящий, а вот Фея Часов с последним ударом гонга превратилась в кукушку… Нет, я, конечно, дойду до обитаемых мест, соблазню молодую вдову-фермершу, отъемся и отопьюсь до нормальных кондиций — но дальше-то что? Хорошо, легализуюсь. Даже если меня возьмут, то не факт, что вернут обратно в «Птичку», всё же там я проходил под другим именем, а узнать меня сейчас даже родной названный брат, он же зять, не узнает (и вот тут я ошибся!). Всё это достижимо. Дальше-то что? Что мне делать с тем, что у меня в голове?

Похоже, что истинная роль моя в той бессмертной опере «Печальный Принц» — прорицатель Зуда, который давал абсолютно верные, но никому не нужные предсказания…

Так что посмотрел я вслед уходящим старателям, потом положил второй белый камень поверх первого и побрёл к яме. Надо было постараться пережить и эту ночь.

Эхи не спал. Огонь в очажке теплился, голубоватый, бездымный. Я надвинул на яму крышку — разлапистый сук с накиданной на него травой и листьями, — и сразу стало тесно. Эхи молча подвинулся, отдавая мне место у очага. Я прилёг, согнув колени и закинув руки за голову. Эхи подал мне сухарь. Сухарь был размером и формой с большой палец — ну, чуть побольше. Один из последних. Мы всё-таки рассчитывали, что будем двигаться намного быстрее.

— Итак? — спросил он своим петушиным голосом.

— Завтра всё будем знать, — сказал я. Мне не хотелось его обнадёживать — в вдруг зря?

— Но что-то ведь было? — как и раньше, он был проницателен.

— Ну, что… Старатели шли почти пустые. Мне показалось, что одного из них я знаю.

— Это хорошо или плохо?

— Ну… наверное, хорошо. Но судя по тому, что он оказался тут — всё остальное плохо.

— Он учёный?

— Нет. Больше не спрашивай. Завтра всё выясним.

Эхи издал какой-то полузадушенный звук, я покосился — глаза у него закатились, щека подёргивалась. Раньше бы я испугался, но долгое совместное путешествие дало мне много бесполезных сведений о моём спутнике. Это он так засыпал.

Я наскрёб под очажком ещё горсть щепок, бросил их в огонь. Сначала померкло, потом разгорелось. Дымок пополз по стенке ямы, распластался под крышкой, всосался в щели. Я сунул в рот сухарь, стал сосать его медленно, растягивая процесс. Потом нашарил в кармане две сушёные ягодки-пистонки. Говорят, они в огромной цене у столичных модниц — убивают чувство голода. Скоро узнаем, так ли это — ягодки последние. Я посмотрел на них и сунул обратно в карман.

В «Птичке» есть хотелось постоянно. Там кормили — не сказать чтобы досыта, но и впроголодь не держали. Но все разговоры почему-то были об еде. Кто как и где ел, названия блюд, размеры порций, имена знаменитых поваров и кулинаров; кто и когда закатывал званные обеды-ужины, какие выпивались вина и сжирались закуски… и потом всех пробивало на сладкое, и начинались воспоминания о тортах, пирожных, пирогах с ягодами, пирогах со сладким сыром, о взбитых сливках, о ликёрах… Наконец, измученные, все падали по койкам и засыпали. А в побеге нас с Эхи эти голодные психозы не посещали совсем, хотя питались мы исключительно сухарями да корешками с личинками — вот хорошо нас готовили на курсах, сколько лет прошло, а я всё помню: что можно есть, что нельзя, где брать, как обрабатывать…

Если бы не горы да не подступающая зима — заботы бы не знал. Отъелись бы мы на червячках, на здоровой белковой пище. Эхи, правда, поначалу капризничал…

До сих пор не знаю, правильно ли я сделал, что потащил и вот тащу его с собой. С другой стороны, без меня он в «Птичке» не выжил бы — многие там островитян ненавидели пуще, чем конвойных. А рано или поздно они узнали бы, что Эхи — чистокровный архи.

Да ещё и научный офицер в чине майора.

Про островитянскую науку у нас ходит множество самых чёрных историй. Надо сказать, что всё это — правда. Более того, многого у нас ещё просто не знают…

Потом я уснул, спал тяжело и мутно, проснулся, вылез из ямы — и потопал к пирамидке. С совершенно пустой головой, низачем — на автомате. Даже подумал было, что я продолжаю спать, а это мне снится. И я — не совсем я, а кто-то слегка посторонний. Вот и камешек свалился… я положил его на место, а потом почему-то решил, что в кармане у меня завалялся ещё один, откуда он мог там взяться, я полез проверять и правда — небольшой такой… Поэтому, когда на меня из тумана стало надвигаться нечто квадратное и лохматое, я совсем не подумал про Чаки. Ну да, вчера я его вроде бы видел… вроде бы его… но какое это имеет отношение?… — ну и так далее. И только когда он меня облапил, до меня стало доходить, что это, пожалуй, всё так и есть — он, я, край Долины… и мы почему-то живые оба…

— …Нет, туда мы дошли, можно сказать, по ковру — дней за двадцать всего. Перевалы открытые, небо чистое. Ну и — безлюдье. Там вообще даже трава не растёт. С горных лугов спускаться начинаешь, и всё — сплошная каменная крошка. То есть я читал, что там вот такое побережье и есть, и всегда оно такое было, но когда своими глазами видишь — ну очень жутко. Я половину отряда оставил на высоте: во-первых, чтобы охотились, кроме коз там жрать нечего, а во-вторых, если с нами что случится, так было кому увидеть, вернуться и доложить. Ну а сам с четырьмя бойцами спустился к воде…

Я вернул Чаку его трубочку. С отвычки голова у меня стала совсем лёгкой и закружилась. Да и курил Чак такую забористую смесь, что выдохом можно было двери высаживать.

— Побродили мы по берегу… Слушай, столько всяких обломков там — я даже не представляю, от чего столько может быть обломков! Дерево, пластик, какая-то пена каменная… и кости здоровенные, ну как ящеров древних, помнишь кино? И вот волны накатывают, и это всё с шуршанием — вверх-вниз, вверх-вниз… а ночью мерещится — кто-то идёт по щебню… Ну и никаких Белых Субмарин, понятно, нет.

Чак ещё раз задумчиво похлопал себя по карманам, будто ожидал, что там самозародится фляжка со шнапсом или ломоть прессованного окорока по-пандейски: с орехами и пряными травами. Пандейцы засаливают мясо между двумя дубовыми досками, под гнётом, потом вялят на сквозняке… я мотнул головой, отгоняя наваждение; начнёшь думать об еде и всё, не сможешь соскочить с крючка…

— Мы проторчали на месте две недели, жгли костры из плавника, дыму было… Потом решили сходить на юг, ребята как раз с гор спустились, принесли много мяса. И тут появился самолёт. Не такой, как в «Принце Кирну», а… как будто ракета с крыльями. И звук от него — то ли свист, то ли шелест. Но я сразу понял, что это самолёт. Прошёл он над нами сначала высоко, потом вернулся — уже сильно ниже. А потом вижу — он над самой водой к берегу летит и так как бы раскрывается снизу, и получается лодка с крыльями. И, понимаешь, садится прямо на воду. Брызги… В небе был, казался не очень большим, а тут на воде — как корабль. Две лодки откуда-то выпрыгнули, пошли к берегу. Я звено бойцов отправил в скалы прятаться, а остальных выстроил парадной шеренгой — ждём. Ребята, конечно, очко зажали, но держатся хорошо. Эти подплывают и начинают выгружаться, нас в упор не видят. Тюки вынесли какие-то, площадку ровную расчистили, быстренько шатёр поставили. Мы стоим, как дурни с помытыми шеями. Потом выходит из шатра длинный такой, весь в белом, белая фуражка с крестом. И с ним ещё один, тоже в белом, но маленький, в очках. И они к нам идут. Я командую «на караул!», честь отдаю, длинный мне тоже козыряет, я представляюсь, мол, полковник Императорской Гвардии Лобату, ищу встречи с представителями Островной Империи. Он тоже козыряет, фрегат-капитан как-то-его-там, и приглашает в шатёр для переговоров. А маленький пристально так очёчками круглыми смотрит, и я вдруг понимаю, что он здесь главнее, но прячется в туман… Я тебя не утомил? Меня, кажется, с твоего курева на болтовню прожгло.

Чак помотал головой. С его лицом происходило что-то необычное: правая половина будто застыла, а левая кривилась в гримасе, и я испугался, не случился ли с моим другом удар? Но вроде нет — он обхватил лицо руками, что-то пальцами крепко поправил и уставился на меня поверх впившихся в скулы пальцев круглыми глазами без ресниц.

— Я посчитал, — сказал он. — Мы как раз в этот день на прорыв пошли. Сил уже не было…

Конечно, он не хотел укорить меня, ничего такого в виду не имел, а просто вспомнил тот ужас… я знал об этом прорыве в достаточных подробностях, в «Птичке» же сидели в основном бывшие офицеры Маленькой Империи — не гвардейские, а армейские, они меня не видели раньше, а если кто-то и видел, то промолчал, — но меня Чаково «сил уже не было» прошило насквозь, и хоть не было моей вины ни в чём, даже наткнись мы на архи в тот же миг, как вышли на берег, ничего бы не изменилось, потому что у них не было ни малейших намерений спасать нас… в общем, я почему-то испытал сильнейший ожог стыдом, который был мною совсем не заслужен, но я его испытал…

Армия спускалась с гор пятью колоннами, по разным тропам — впереди шли гвардейцы, потом солдаты, потом мирные. Республиканцы поставили артиллерию на прямую наводку и били шрапнелью. Когда пушки удалось захватить, в строю остался только каждый третий. А когда наши вышли из ущелий, появились танки. Много танков.