Сергей Лукьяненко – Избранные произведения. Том III (страница 154)

— А всё-таки, — директор посмотрел куда-то в угол, — зачем? Почему? Не понимаю…

— Не могу объяснить, — сказала я. — Хочу, но… Это зов. Я же на четверть горянка… Ну, как с гипнокодированием: что-то сидит где-то внутри и реагирует на комбинацию слов, и уже ничего не сделать, сопротивляться невозможно. Я знала, что это когда-то произойдёт, просто не ждала… именно сейчас…

— Значит, медицина бессильна, — сказал директор, подписал пустой бланк и протянул мне. — Заполните — с такого-то по такое-то, сбор материала по теме… ай, что я вам объясняю… Потом в кадры и бухгалтерию. Всё, удачи.

Комната оставалась за мной и три четверти оклада тоже, а машину я сдала, потому что зачем мне нужна будет машина? Это потребовало некоторой настойчивости, машина полагалась по штату, но я эту настойчивость сумела проявить. Кстати выяснилось, что мне за неиспользованные два отпуска и тьму переработанных часов положена компенсация, за которой надо зайти на следующей неделе — солидная, в общем-то, сумма, особенно по моим запросам.

Потом до вечера я вводила Обриша в тонкости методик, хотя уже понимала — парень всё запорет, и не потому, что дурак, а по причине отсутствия научного терпения. В нашем деле нацеленность на результат губит почти так же, как в деле каменоломном — разве что руки-ноги остаются при тебе…

Гиротрамваи уже не ходили, и я вызвала развозного. Пока ждала его у проходной, пошёл дождь. Потом я услышала, как отъезжают главные ворота. Из двора Департамента с влажным шорохом выехали три длинных жёлтых лимузина и тут же скрылись за поворотом. Я смотрела им вслед и о чём-то напряжённо думала. Настолько напряжённо, что не заметила подкатившего развозного.

Водитель опустил стекло:

— Эй, тётка, едем?

— Едем, племяшек…

Он гыкнул, но дверь открыть и не подумал.

Я села на переднее, рядом с ним, чтобы он мог любоваться всеми моими рубцами. Нет, вру, не всеми…

— Значит, так, племяшек. Первым делом в «Старого Енота», там подождать, потом в «Галерею», там тоже подождать, потом на Героев, семнадцать. Запомнил или повторить?

— Зап-помнил…

— Сам с Юга?

— Ага. Из Савфакса.

— И как у вас там с белыми субмаринами?

— По реке-то они не осмеливаются… А на побережье, бывает, ерохвостят. Хотя, мню, всё уж не так, как в прежде. Побаиваться стали.

— Побаиваться — это правильно… — рассеянно поддержала я, а когда он ринулся развивать тему, осадила: — Давай, джакч, езжай — и молча, понял?

Он опасливо кивнул.

В «Старом Еноте» можно было не только поесть за столиком, но и взять еду на вынос. Я часто этим пользовалась, меня здесь знали (такую забудешь…) — поэтому и предлагали иной раз что-нибудь особенное. Вот и сейчас поварёнок Фрош подмигнул мне и сказал, что есть жаркое из кролика под соусом из озёрных грибов. Я засмеялась и сказала, что озёрные грибы до Столицы не доплывают уже давно, а он сказал, что их научились выращивать в садках на Каскадных, и скоро этого деликатеса будет завались в любой заводской столовке, а пока — вот, только у них. Я взяла на двоих, расплатилась и направилась к развозному. Развозной толковал о чём-то с длинным хлыщом, похожим на сутенёра. Тот стоял, наклонившись вперёд, держа в согнутой и отведённой руке дымящуюся сигару. Увидев меня, хлыщ кивнул водителю, показал пальцами другой руки какой-то знак и пошёл прочь мерзкой вихляющейся походкой.

— Кто это? — спросила я, усаживаясь. — Чего хотел?

— Я не понял, — растерянно сказал водитель. — Какой-то «весёлый мертвяк»…

— Новый наркотик, — сказала я. — Не связывайся, убьют.

— А вы откуда знаете?

— Эх, малыш, — сказала я. — Мне ли не знать… Поехали.

Три года назад эфимикрин синтезировали как раз для купирования леволатерального синдрома. А не так давно выяснилось, что если его прогреть в кислой среде с банальнейшим древесным маслом…

В «Галерее» я взяла две бутылки тягуче-сладкого «Подморозка»; вино было дорогое, но надо же как-то отметить перемену участи?

Около дома я расплатилась с сильно задумавшимся южанином и пошла в подъезд. Гомонящая стайка подростков у киоска при виде меня пришипились (был случай, когда я им сделала по-настоящему страшно). Привратник, услышав шаги, открыл один глаз и сказал:

— Вам письмо, доктор.

— Суньте в карман, — я повернулась боком.

Конверт был большой и тяжёлый. Журнал или бомба.

Я поднялась на этаж. Лестницу опять чем-то залили, по углам валялись окурки и пластиковые стаканчики. Дверь квартиры была заперта изнутри, пришлось звонить. Приоткрылся глазок, потом лязгнула задвижка.

Академик Каан Ши был похож на мумию огромной летучей мыши: тёмное высохшее лицо, запавшие маленькие глазки, длинный кожисто-лоснящийся тёмно-коричневый халат, в который он кутался даже в самую жару… Только ноги выдавали его человеческую природу, потому что на ногах были разношенные войлочные полусапоги, а летучие мыши войлока боятся. Когда-то вся эта восьмикомнатная квартира была его; потом, когда при Творцах Академию низвели до ничтожности, всё у него реквизировали, подселили не пойми кого, одно время даже откровенных бандитов, а ему оставили только кабинет и прилежащую комнатку, где долгое время ютились его взрослые племянники, брат с сестрой. Племянника — он был военный — убили на несчастной хонтийской войне, а племянница сразу после революции оказалась в первой волне жертв леволатерального синдрома, который тогда называли «бабьим бешенством» — почему-то поначалу ему были подвержены только женщины, потом положение выровнялось. Когда новые власти с расшаркиванием решили вернуть академику отнятую тиранами собственность, он неожиданно отказался, попросив только направлять к нему на подселение близких к науке людей. Но мало кто из учёных соглашался делить с Кааном Ши кров — академик был известен был несдержанностью в научных спорах и изощрённой язвительностью.

Так что я была его единственной квартиранткой, как-то связанной с научной деятельностью…

— Ваше наимудрейшество!.. — я чмокнула академика в щёку. — Сегодня пир. Прошу не возражать. И, если можно, ваши бокалы…

Сказать, что мы с академиком нарезались, я не могу, но какой-то порожек мы на второй бутылке проскочили — и оказалось, что у нас одинаковый недостаток: чудовищная трепливость. Мы оба торопились что-то рассказать, не слыша собеседника, и вышел дурной галдёж, причём я понимала, что это дурной галдёж, но остановиться не могла. Рассказывать почему-то хотелось про то, про что я и думать себе не разрешала — про арест, про фильтрационный лагерь, про эшелон, про «Скалу»… и я несла какую-то словесную рубленую лапшу, пытаясь что-то объяснять, описывать, отсылать к классике… и почти перешла на тюремный жаргон, когда поняла, что в нашей компании возник третий.

Это был жилец из комнаты в самом конце коридора, портной-надомник, забыла, как звать. На столе стояла третья открытая бутылка, а я точно помнила, что покупала две. Третья была с ягодным шнапсом, и мы, оказывается, пили уже шнапс.

Портной смотрел на меня с ужасом, и я не могла понять, почему. Что-то сказала? Да и плевать… Он медленно-медленно опускал руку с вытянутым указательным пальцем — будто палец хотел показать на меня, а он пытался его от этого удержать. Мне стало смешно.

— Солёная, — сказал он.

Смешно быть перестало. Как отрезало.

— Да, — сказала я.

— «Скала». Двадцать шестой…

Я медленно кивнула, пристально глядя ему в глаза. Ну, насколько пристально? Насколько могла пристально. Если честно, глаза плохо сводились…

— Я тебя не помню, — сказала я. — Какой отряд?

— Не отряд. Кастелянная. Там, в углу…

В углу кастелянной за швейной машинкой точно кто-то всегда сидел, сгорбившись — но я в упор не помнила…

— Так это был ты?

Он часто закивал — как горские костяные игрушки.

— А вы что, друг друга знаете? — удивился академик, прервав свой витиеватый рассказ о всеобщем разуме Саракша, направляющем мутации.

— Получается, да, — сказала я. Хмель слетал стремительно, как от ватки с нашатырём, засунутой в нос. — Расконвой или вольняшка?

— Вольнонаёмный, — сказал портной. Звали его Нуи. Надо же, вспомнила… — Жил там.

— Жил и жил, — сказала я. — Где только люди не живут. Я вон на самой границе выросла…

— Тебя ведь выпустили, так?

— Угу. Пересмотрели дело.

— Всё, вспомнил. Тебя ещё через больничку выпускали?

— Угу.

— А ты знаешь, что сразу после этого полбарака вашего перемёрло?

— «Бабье бешенство»? — догадалась я.

— Оно. А ты откуда?…

— А я им сейчас как раз занимаюсь. Или занималась. До сегодняшнего дня.

— Вот как… А все думали, это ты на них порчу навела. Ну, за то, что они сделали…

— Какая может быть порча, молодой человек?! — возмутился академик. — Не мрачные века же вокруг…

— Хотя мрачное время, — сказала я. — Порча существует, ваше высокомудрейшество. Но вас я этому мастерству учить не буду, да и переубеждать тоже. И то и другое крайне опасно, согласитесь. В смысле, опасно для меня.

Академик возмущённо заворчал и заквохтал, что от меня он такого не ожидал, то есть ожидал, но не такого, — но быстро вернулся к теме невероятных мутаций, слишком уж похожих на направленное и даже разумное воздействие на генетический код. Мысль была интересная, следовало запомнить… просто я поняла, что меня безумно тянет на приключения. Это могло кончиться плохо. Не обязательно для меня.