Сергей Лукьяненко – Избранные произведения. Том III (страница 153)
— Простите, но мне больше некуда вас посадить…
— Может, оно и к лучшему… — тем не менее толстяк, кряхтя, опустился на железный стул следователя. — Итак… итак. Коллега Мирош? Меня отчасти посвятили в суть ваших проблем, но я хотел бы главное услышать от вас.
Следователь Номан — имя? фамилия? — отошёл к приоткрытому зарешеченному окошку и снова закурил.
— Простите? — спросила я.
— Да, я не представился: доктор медицины Баух Шпресс, профессор Военно-медицинской академии. Вы — зауряд-врач Департамента здравоохранения, профиль широкий, я бы сказал — широчайший… Участница боевых действий, была в плену у мятежников… всё верно?
— Всё верно.
— Как выяснилось во время разбора архива контрразведки, ваш муж долгое время был агентом-провокатором, внедрённым в подполье, за что судим трибуналом Революционной комиссии и приговорён к смертной казни.
— Я знаю, что он до революции состоял в подполье и занимал там высокий пост. После революции его отправили в стратегически важный регион для восстановления хозяйства. Он очень многим не нравился, поскольку был принципиальным и упорным…
— Упёртым, я бы сказал.
— Упорным и честным. И очень требовательным. Требовали с него, требовал и он. И он умел добиваться своего. Поэтому так кстати появилась архивная папка. А вы уверены, что контрразведка не заводила подобных папок на всех руководителей подполья, чтобы в нужный момент убирать неудобных руками их же товарищей?…
— Коллега, верно ли, что вы долгое время работали в проекте «Волшебное путешествие» в качестве наблюдающего врача?
— Подрабатывала. Да.
— С ментоскопированием дело имели?
— Разумеется.
— Вы знаете, что подделать ментограмму невозможно?
— В комплексе — да, но отдельные каналы — сколько угодно.
— Разумеется, я имею в виду комплексную. Так вот, с вашего мужа после оглашения приговора была снята ментограмма.
— Что? Зачем?
— Было особое мнение одного из членов трибунала. Якобы подсудимый обладал «множественной личностью», а потому мог считаться невменяемым.
— Но?…
— Это не подтвердилось. Приговор был приведён в исполнение. Ментограмму было предписано уничтожить, но я настоял на её сохранении. Вы можете с ней ознакомиться.
Это было как удар под дых. Я замерла, пытаясь справиться с дыханием.
— Ему ввели амитал, так что полностью контролировать мысли у него не получалось, — добавил профессор. — Особенно когда он уснул.
— И я… могу?…
— За этим меня и пригласили, — сказал профессор.
— Пригласили… — тупо повторила я. — Чтобы я могла посмотреть… Да что вообще, массаракш, происходит?!.
Следователь вернулся к столу.
— Доктор Нолуана Мирош, Революционная комиссия поручила мне пересмотр вашего дела. Я прихожу к выводу, что вы пребывали в неведении как относительно прошлого вашего мужа, так и, в особенности, относительно преступной деятельности после назначения его комиссаром провинции. Уверен, что прокуратура поддержит моё мнение.
— А при чём тут ментограмма? — спросила я, пытаясь задавить в себе все эмоции. Хотя бы не заорать в голос.
Профессор и следователь переглянулись.
— Так вы хотите с ней ознакомиться? — ещё раз спросил профессор.
Какое-то время я сидела неподвижно, вцепившись в железный стул. Казалось, что он ходит подо мной ходуном. Потом я почувствовала, что трясу головой.
— Н-нет…
— Почему? — тихо спросил профессор, наклоняясь ко мне.
Я могла бы долго объяснять ему про то, что иногда умею в буквальном смысле читать по лицам и понимать несказанное, но вместо этого соврала:
— Не знаю… не хочу… просто…
Профессор откинулся на стуле и посмотрел на следователя почти с торжеством:
— Она всё поняла, Нолан…
— Да уж, — сказал тот. — Итак, доктор Мирош, вы на две недели по акту освобождаетесь от общих работ. Завтра вас определят на работу в медпункте. Ответ из прокуратуры за эти две недели обязательно придёт. Распишитесь здесь и здесь, поставьте дату…
Я механически расписалась.
— А всё-таки, — с любопытством спросил профессор, — почему вы не хотите посмотреть менторгамму? Боитесь что-то увидеть?
— На… об… борот… — задавив спазм, сказала я. — Профессор, я же не дура. Я побыла дурой, но, к сожалению, недолго… Я знаю, чего я там
Не помню, как я дошла до барака. Барак, как обычно в выходной, притворялся, что спит. Вошебойкой воняло сильнее, чем обычно, и я сообразила, что сегодня меняли бельё. В углу возились. Стараясь не обращать ни на что внимания и даже ни о чём не думать, я переоделась в ночную робу, расстелила ломкие простыни и легла под негреющее одеяло. Наверное, я уснула сразу, едка коснувшись щекой локтя, потому что, когда меня стали трясти, некоторое время не могла понять ни где я, ни кто я. Потом всё-таки поняла и села.
— Что? — спросила, нависнув сверху, Жаха — здоровенная тётка из «новых политических», моя бригадирша. — Сказали, тебя завтра в смену не брать.
— Да, — сказала я. — Наверное. Не знаю. Ничего пока не знаю.
— Зачем тебя водили?
Врать было нельзя, узнают, что соврала — будет очень плохо.
— Сказали, пересмотр.
— Пересмотр дела? С чего вдруг?
— По вновь открывшимся…
— Падла!.. — она толкнула меня обратно, и я чуть не расшибла голову о поперечину. — Ну, падла…
Пол страшно заскрипел под её толстыми ногами.
Я попыталась не спать, и мне приснилось, что я не сплю.
Я даже не проснулась, когда меня тащили. И когда прижали лицом к раскалённой печке, не сразу поняла и не сразу почувствовала…
— Деточка… — теперь я была «деточка». — Но как же так… я же предупредил — он
Директор был расстроен до степени растроганности. Он готов был меня простить за всё былое и ещё на год вперёд. Лишь бы я осталась.
— Я понимаю, — сказала я тихо. — Но даже если есть хоть один шанс… и даже если этот шанс мне даёт комиссионер… и даже если это будет моя последняя ошибка…
Я замолчала, понимая, что так, скорее всего, и окажется в конце концов.
— Хорошо, — вдруг неожиданно спокойно сказал директор. — Я вас отпускаю в годичный академический отпуск. В конце концов, у вас есть на него право. И если что-то не получится там — вам есть куда вернуться.
— Я что, — голос неожиданно сделался какой-то писклявый, — такой хороший специалист?
— Незаменимый, — сказал директор твёрдо.
— Вот уж никогда не думала…
Теперь мне нужно было не разреветься.
Я встала:
— Спасибо.