Сергей Линник – Обменный фонд (страница 25)

Не нашлось ничего хорошего с путями отхода. То есть можно рвануть на Сумскую и нырнуть в обилие больничных дворов на Данилевского. Или вовсе сбежать на Клочковскую, где при желании легко спрятать танковую дивизию. Но есть небольшая трудность: туда придется добираться, пересекая практически открытое пространство. Чувствуешь себя как на столе. Если двигаться в сторону Пушкинской, то там больше освещения, да и не лежит у меня душа прятаться там при необходимости. Хотя дальше там — Молодежный парк, кладбище, Журавлёвка с частным сектором.

И опять начал грызть червячок сомнения. Как-то не так тут всё. Но что именно — никак не пойму. Не хочется мне брать этот музей. Как проводить время с нелюбимой женщиной — удовлетвориться можно, а радости никакой. Но что сделаешь — иной раз приходится наступать на горло собственной песне.

Михаил больше молчал. Являлся рано утром домой и ложился спать. Ни на что не жаловался, ел всё, что у нас было. А больше и сказать нечего, потому что мы виделись не очень много. А в его комнату заходить неинтересно, и своей за глаза хватает.

Поход мы наметили на первое декабря. Вечер воскресенья, выходной, на следующий день на работу и службу всем. Погода соответствующая — около ноля, сыро, и ветер северный. Насчет собак не знаю, а люди в таких условиях по своей воле никуда не ходят.

Перед выходом еще раз глянули на план, я проверил инструменты, и Михаил сказал:

— Чего ждать? Неприятные вещи надо делать быстро. Пойдем уже.

Глава 15

Дверь служебного хода открылась легко, будто вела не в музей с тысячами единиц хранения, а в сарай на чьей-нибудь даче. Правда, петли смазали на совесть — ни скрипа. Самым громким звуком в округе пока была чуть звякнувшая отмычка. Да и слышал её, наверное, я один. Михаил прошёл вперёд, чуть шаркнув плечом о косяк, и остановился, пройдя всего пару шагов. Судя по плану, коридорчик должен поворачивать направо.

Я прикрыл дверь и включил фонарик на минимум. Больше и не надо. Нам лишь бы видеть, куда идём.

Ага, поворот указан правильно. И здесь совсем куцый проход перед второй дверью. Сейчас надо потише, чем на улице. Лучше не спешить, капну маслица, подожду. Вспомнил, как один мой учитель шутил, что самое первое упоминание нашего ремесла прозвучало в украинской народной песне «Была мэнэ маты», там есть строчка, как девушка льёт воду на дверные петли, чтобы не скрипели.

Наконец, штифты встали на своё место и замок негромко щёлкнул.

— Готово, — сказал я и отступил в сторону.

Михаил распахнул дверь настежь плечом, когда рванул вперёд.

— Руки за голову! На колени! — закричал он так же, как и в Киеве.

Сторож, сидевший за столом, не вставая, рухнул на колени.

— Тилькы нэ стриляйтэ, хлопци! — забормотал он. — Нэ трэба!

А куда это он зырит?

— Засада! — крикнул я, отскакивая назад и пытаясь прихватить напарника за рукав.

Впрочем, моё движение оказалось запоздалым. Одновременно прозвучал крик: «Стоять на месте! Руки вверх!» откуда-то из того угла, где начиналась лестница на второй этаж, Михаил резко развернулся и принялся палить куда-то. Спустя доли секунды начали стрелять и в нас, и я уже ни хрена не слышал, кроме этого, казалось, нескончаемого грохота.

Даже не заметил, как мы вдруг очутились у выхода, но я тут же толкнул дверь наружу. Пора проверять, как сработают разведанные мной пути отхода.

Куда бежать в случае катастрофы, мы, конечно же, обсуждали. А потому рванули через двор на Артёма — туда, где нет освещения. Здесь есть хороший проход по дворам, откуда можно уйти как на Пушкинскую, так и на Иванова. Нам лучше к новостройкам на улице пламенного революционера Иванова, ни одна собака нас в них не отследит. А проходик есть — через дыру в заборе. И на стройплощадке никаких прожекторов или злобных охранников. Сидит себе пенсионер в будке, спит за деньги.

Но до спасительной тропинки в царстве цемента и кирпичей мы не добрались. Сначала Миша отстал, а потом захрипел сзади:

— Погоди!

Блин, да мы тут всего ничего, метров двести как рванули. Даже старый дед не сдохнет на такой дистанции. Я обернулся. Михаил стоял, согнувшись, и держался за правый бок.

— Ты что? — подбежал я к нему. — Зацепило?

— Да, — тяжело выдохнул он.

— Идти сможешь? Давай, помогу. Сейчас эти гаврики следом за нами притопят.

— Нет… за вооружёнными… Хотя кто знает…

— Пойдём.

А идти внезапно стало тяжко. Потому что напарник — ни разу не балерина, и когда он опёрся на моё плечо, мне мало не показалось.

Сколько идти до нашей квартиры? Метров триста? Да такими темпами нас тут возьмут за шкирку очень скоро. Когда мы доковыляли до Иванова, я увидел наше спасение.

Машина такси стояла под одиноким фонарём метрах в тридцати, водила сидел внутри, запрокинув голову и опустив козырёк фуражки на нос.

— Миша, постой вот тут, — прислонил я его к стене дома. — И дай мне наган.

— В кармане…

Я сначала сдуру полез в его левый карман, потом до меня дошло, что промахнулся, и сменил сторону.

К машине пошёл неспешно, стараясь не срываться на быстрый шаг. Даже если таксёр не спит, пусть думает, что просто прохожий. Я дёрнул на себя ручку, молясь всем богам, чтобы он её не запер изнутри.

— Заказ жду, через десять минут на вокзал везу, — лениво сказал водила, не меняя позы.

— Вылезай быстро! — я ткнул стволом ему в нос. — Ну⁈

— Братишка, стой, не надо, — забормотал таксист. — Всё в порядке! Я…

— Давай, бегом, на Пушкинскую! И не оборачивайся!

Кожаная фуражка слетела на землю, и водила припустил по Иванова изо всех сил. Пусть бежит. Не знаю, где он остановится, в любом случае я успею увезти отсюда Мишу.

В спешке даже на посмотрел, оставил ли таксист ключ. Вот смеху было бы, унеси он его с собой. Но нет, на месте. Так, ключ — на «включено». Выжимаю сцепление до упора. Вытягиваю ручку подсоса, как учили. Поворачиваю ключ в положение «старт»… Двигатель фыркнул, чихнул и тут же заглох. Чёрт! Убираю подсос, чуть приоткрываю газ, снова сцепление, ключ — и на этот раз мотор ожил.

Сколько прошло? Минута? Две? Не важно, я уже рулю к подпирающему стену напарнику.

— Давай, Миша, быстрее, полезай!

Я затащил его, уложил как смог на заднее сиденье, и поехал. Не на Чернышевскую, конечно. На Сумскую. Руль — как тележное колесо, такой же тяжёлый и бестолковый. В поворотах бесит просто. Напарник постанывал сзади, но это не важно. Живой, значит.

С Иванова я повернул направо. Оставил позади площадь Дзержинского и «Правду», свернул на Каразина, с неё сразу направо, проехал до Гиршмана, и выехал на Чернышевскую. Тут я выключил фары и сбросил скорость до минимума. Пару раз попал в колдобины, и нас ощутимо тряхнуло. Мише это совсем не понравилось, но кто обещал, что будет легко?

Возле нашего дома я остановился у подъезда и спросил:

— Сможешь дойти сам?

— Не знаю… Помоги вылезти… Попробую…

Я вылез из «эмки» и помог ему сесть.

— Куда тебя хоть?

— В бок. Ребро сломано… Мля, болит же…

— Я только посмотрю, сильно ли кровит.

Можно сказать, что терпимо. Крови немного, на лестнице лужу не нальёт. Не должен. Ладно, если что, подотру, когда вернусь. А с ребром он как-нибудь доползёт.

— Давай, Миша, держись. Скоро буду.

Так же осторожно я выехал на перекрёсток, повернул к Пушкинской. Ну, теперь можно и освещение включить, и газку поддать, выжать из этой жестянки километров пятьдесят.

Снова направо, на Народное Просвещение, на Рымарскую, а оттуда — вниз, на Клочок. А вот здесь можно и закончить путешествие. Я загнал «эмку» в какой-то двор, заглушил двигатель, а потом забросил ключ куда подальше.

Домой я пришёл минут через сорок. Крови на лестнице не обнаружил. И, открывая дверь, я вдруг понял, в чём моя ошибка.

С самого начала я знал о засаде. Мне прямо о ней говорили. Вернее, при мне. И я не обратил на это внимания. А ведь стоило прислушаться к разговору двух подружек, встреченных на Сумской, повнимательнее… Вот Катерина Вацлавовна говорит: «Ну как тебе, понравился этот, с усиками?», а собеседница, размахивая сумочкой, отвечает: «Да ну их. Скучные какие-то. И смысла никакого. С ними ведь и не пойдёшь никуда». Чужие мужики в закрытом музее, которые не могут выйти! А я, расслабленный после обеда, не обратил внимания!

Ладно, это случилось, жалеть нечего. Но рассказывать об этом я не собираюсь. Выжили все? Вот и славно. Да, мой косяк, слишком я тут расслабился, уверовал, что местные ничего не секут. Вот они меня на землю-то и опустили. Учту.

Михаил даже смог стянуть с себя верхнюю одежду. На обувь героизма не хватило, но я без претензий. Понятно, что тяжко. Но всё равно надо и раздеть, и рану обработать. А потом решить, что делать.

— Вроде рана не глубокая, — сообщил напарник. — Если бы не ребро… Дышать тяжко, двигаться тоже.

— Наверное, можно обезболить. Как зубы.

— Новокаин. Есть такое.

— Это я утром пойду искать. Пока придётся обойтись народным средством.