Сергей Лифанов – Приют изгоев (страница 88)

Прекрасно!

Менкар поднялся и покрепче захлестнул простыню вокруг чресел.

— Ты у меня умница! Именно! Мне надо сходить в туалет! Непременно!.. Где тут у вас это находится?

Сабья тут же вскочила с места, желая сопроводить и помочь при необходимости, но это было уже лишнее. Менкар, усадив ее на место, убедил, что он уже полностью пришел в себя и сможет справиться со всем сам, поцеловал на прощание и неспешно пошел в указанном направлении, весьма счастливо совпадающим с нужным.

Капитана Гиеди он обнаружил через два кабинета возлежащим под тюлевой сенью в обществе двух юных красоток и прошел мимо.

Капитан Гиеди был приятно занят и, естественно, не обратил на прошедшего гостя ни малейшего внимания.

Возвращаясь через несколько минут обратно из заведения, оказавшего на него несколько странное впечатление обилием в месте, привычно служащим для уединения мужчин, представительниц противоположного пола, Менкар был приостановлен окликом — кто-то громко звал его по имени. Каково же было удивление бывшего поручика, когда он увидел распахнувшего навстречу ему объятия капитана Энифа Гиеди, которого почитал пребывающим в совсем другом месте. То же полагал и сам капитан.

На время забыв о субординации и разнице в возрасте, бывшие сослуживцы даже слегка обнялись (при этом один что-то коротко шепнул другому, а другой столь же коротко ответил) и, в нарушение неписаного офицерского кодекса, что в данных обстоятельствах было простительно, встречу бывших сослуживцев, пусть даже сведенных в один отряд волею злой судьбы и печальных событий, решено было отметить — ее просто нельзя было не отметить!

И уже через несколько минут Менкар в обнимку с Сабьей сидел в кабинете капитана и, удивленно качая головой, слушал печальный рассказ о том, как капитан Гиеди после долгих и тяжких размышлений принял нелегкое решение покинуть лагерь князя Сабика и отдать себя под власть Князя-Сенешаля, всемилостивейше повелевшего объявить амнистию бывшим мятежникам и не подвергать их гонениям, как он поставил в известность о своем решении князя Сабика, и тот, обняв его на прощание («Вы не поверите, поручик, он даже прослезился!» — с возбуждением говорил капитан, и Менкар вежливо не поверил), благословил и даже споспешествовал его возвращению; о том, как, вернувшись в Империю, капитан обратился в первую же комендатуру, где после наведения справок и беседы с уполномоченным представителем властей он был препровожден в Столицу и после аудиенции у самого Князя-Сенешаля («Мы беседовали с ним с глазу на глаз более получаса, и Князь-Сенешаль особо интересовался условиями жизни офицеров в изгнании», — с гордостью сообщил капитан, и Менкар восхищенно поднял брови) ему было обещано восстановление на службе в прежнем чине и даже выплачена часть довольствия, полагающегося ему за прошедшее время… Так что, закончил капитан свою повесть, рассеянно поглаживая обнаженную грудь одной из девушек, так что на досуге — а досуга у него теперь много, — он решил написать наконец некоторое время назад задуманный им ученый труд о борделях Империи и о прелестных дамах, самоотверженно посвятивших себя искусству доставления удовольствий страждущим.

Менкар в ответ на это заявление капитана слегка удивился — капитан Гиеди и раньше бывало рисовал — и неплохо рисовал! — бабочек, но натуральных, а борделями вроде увлекался не с научными, а более практическими целями; на осторожный и деликатный вопрос капитана о цели своего пребывания в Столице коротко ответил: дела коммерции, и, не вдаваясь в подробности своего жизнеописательства, перевел разговор в более приятное русло прикладной новой энтомологии…

Встреча бывших сослуживцев продолжалась больше часа, после чего они сердечно простились и перед тем, как уединиться со своими подругами, сговорились непременно-встретиться в самое ближайшее время и поговорить подробнее, при этом как-то, видимо, по рассеянности, позабыв оставить друг другу свои координаты…

В отель Менкар возвращался один. Так было заранее оговорено, чтобы не мешать отдыхать друг другу; после встречи с капитаном Гиеди он того вообще не видел. Всю дорогу Менкар думал об этой встрече, но к определенному выводу, что это было: случай или провокация? или это подстроено? тогда кем и зачем? — так и не пришел.

В номере было темно, и Менкар не стал зажигать свет, ограничившись единственной свечой, позаимствованной у портье.

В спальне Аподиса было тихо и темно. Может, он уже спал, отдыхая от своих трудов, не так чтобы совсем уж праведных, а может быть, все еще продолжал трудами этими заниматься, выхлопотав у хозяйки, по знакомству, так сказать, парочку часов сверхурочно, и будет трудиться до самого восхода солнца. Вручную.

Менкар усмехнулся и открыл дверь своей спальни.

Он уже совсем было собрался поджечь от огарка свечки канделябр на столике возле кровати, когда каким-то шестым чувством контрабандиста понял, что здесь, в спальне, кто-то есть еще, кроме него самого.

Он еще продолжал движение рукой к канделябру, но уже не для того, чтобы зажечь его, а чтобы схватить и, не глядя, с грохотом, швырнуть им в угол, где, он это знал уже точно, кто-то притаился. Швырнуть можно было бы и самим огарком, но уж больно несподручно он держал его: пришлось бы разворачиваться, замахиваться — а времени на это могло и не быть… К тому же, швырнув свечу, оставалось только бежать и поднимать ненужный сейчас шум; да, не доведи Небо, еще вспыхнет пожар… Нет, это все ни к чему. Сперва надо выяснить, кем является этот кто-то: друг он или враг? с чем пожаловал? — и уж потом решать, как быть дальше: «оглоушить канделябром иль подушкой придушить», как поется в старинной шуточной балладе о Тетоде-стрельце, удальце-молодце… Или вдоволь посмеяться вместе над глупой шуткой, стоившей незадачливому шутнику здоровенной шишки на лбу. Канделябр как раз и является незаменимой вещью, чтобы отвлечь противника от его неизвестных замыслов и потом спокойно переговорить. Когда будут взведены курки спрятанного под подушкой двуствольного аркебузета. А слуге, прибежавшему на шум, можно будет объяснить, что просто неловко споткнулся в темноте.

Впрочем, никому ничего объяснять не пришлось. Как не пришлось и швыряться канделябром. Не пришлось даже закончить начатое движение, потому что второй раз за эти сутки знакомый до боли, де приторности голос произнес негромко:

— Не стоит, поручик.

— Что именно не стоит? — поинтересовался Менкар, застыв в неудобной позе.

— Не стоит трогать канделябр, — уточнил голос. И добавил: — Даже если вы просто хотели зажечь свечу. Я вас и без того неплохо вижу.

— Хорошо, — покладисто согласился Менкар, сообразив, что он действительно прекрасно виден на фоне окна, а ночь сегодня, как назло, такая лунная.

Затем голос принялся давать советы. Во-первых, он предложил не делать глупостей, например, лезть под подушку за аркебузетом, которого там, по его сведениям, уже не было, а отойти к уже упомянутому окну. Во-вторых, сообщил он так, на всякий случай, для сведения, что в руке у него заряженный полуторафутовый арбалет, болт которого направлен на Менкара, и напомнил, что промахнуться с такого расстояния представляется маловозможным даже для плохого стрелка, что Менкар понимал и без напоминания. Тем более Менкар не понаслышке знал, что его оппонент даже среди офицеров Королевской Охоты славился своей меткостью именно в стрельбе из небольшого складного арбалета, с которым не любил расставаться даже в сортире.

А с Королевской Охотой, пусть даже в лице ее единственного представителя, шутить не стоит, потому что Королевская Охота, господа мои, она и называется-то Королевской потому-то, что именно с ее помощью Первый Император, тогда еще король Зул-каадда, занял императорский трон, и с тех пор именно егеря Охоты, подчиняющиеся только и непосредственно самому Императору, а не, как полагают некоторые, Императорские гвардейцы, стоят на страже Короны и Трона. Не надо путать егерей Охоты с гвардейцами, которые годились разве что для парадов и приемов, ну в крайнем случае — для лобовых и психологических атак, а вот егеря — это умелые воины, незаметные и при дворе и в битве, ловкие скалолазы, неутомимые пехотинцы и лихие всадники, отличные стрелки из всего, что может стрелять, и рубаки всем, что режет, колет, само собой, рубит; а кроме того — прекрасные шпионы, разведчики и диверсанты, невидимые и неотвратимые, на счету которых не счесть негромких и незаметных подвигов, без которых не было бы громких побед и блестящих триумфов, без которых немногочисленные, но все же имевшие место заговоры и покушения могли окончиться переворотом — что в конце концов и произошло; не по вине, кстати, Королевской Охоты, а потому, что в самый момент переворота их основные силы находились в походе и не успели вовремя в Столицу, непрестанно вынужденные отбиваться от засад и нападений подкупленных заговорщиками шаек разбойников и наемных убийц: за каждую голову офицера Охоты была объявлена награда «золотом по весу головы», а постоянный малый отряд при Дворе был подло перетравлен и вырезан заговорщиками практически поодиночке и не смог оказать достойного сопротивления и защитить Императора; тогда изрядно поредевший отряд егерей предпринял отчаянный бросок к замку Ришад и был практически полностью уничтожен значительно превосходящими силами мятежного генерала Расальфага, так что сейчас в Империи из трехсот егерей Королевской Охоты оставалось в живых не больше полутора-двух дюжин офицеров, один из которых, не самый худший, и сидел сейчас в темном углу в нескольких шагах от Менкара со взведенным арбалетом.