Сергей Лифанов – Кодекс Арафской дуэли (страница 21)

В одной из комнат были выставлены арбалеты. У Монтейна появилось искушение опробовать один из них на деле, но он сдержал этот порыв. Куда здесь стрелять? Крушить мебель или стекла? Оставить безобразный шрам на дубовой двери? Зато от холодного оружия, которое юноша увидел несколькими комнатами дальше, он не смог даже глаз отвести. И не то чтобы Монтейн мнил себя великим фехтовальщиком (вовсе нет, на занятиях у Лейме он не блистал, хотя и не позорился), но какое же мальчишеское сердце не дрогнет при виде таких клинков? Он обвел экспонаты глазами: здесь были и кинжалы, и стилеты, и старинные двуручные мечи, и экзотического вида сабли… Их можно было потрогать, а можно было вытащить из ножен и попробовать, насколько удобно рукоять ляжет в руку. «Я здесь один, – напомнил себе Монтейн шепотом. – Возьму, а потом положу на место». Он еще раз осмотрел оружие и выбрал: «Вот этот палаш. Только его». Было непонятно, чем палаш приглянулся Монтейну: в коллекции Кали были и побогаче клинки – с золотом и каменьями. А этот был не в пример скромнее. Серебристая гарда типа корзины с большим количеством ветвей была отполирована до зеркального блеска, внутри корзины пролегла темно-синяя бархатная прокладка, и таким же бархатом были обтянуты ножны. Оправа рукояти тоже была серебряной, чеканной, как и устье наконечника ножен, и обоймицы.

Монтейн снял палаш с подставки и потянул из ножен прямой обоюдоострый клинок. Он был заметно тяжелее эспадрона, которой Кали одолжил Монтейну для занятий у Лейме, но гораздо приятнее лежал в руке. Сразу захотелось сделать несколько упражнений; Монтейн с тоской оглянулся, потому что здесь он мог задеть мебель, – и обнаружил, что через комнату галерея выходит в просторный зал.

С палашом в одной руке и ножнами в другой Монтейн отправился туда. Войдя в зал, он повесил ножны на ручку двери и двинулся вперед, к центру. Уж тут-то он никакой мебели не заденет. Точно.

Зато споткнуться на ровном месте у Монтейна получилось замечательно. Пытаясь сохранить равновесие, он вылетел на середину зала и с размаху стукнул палашом по полу. Раздался густой басовитый «бум-м-м-м» – и Монтейн, будто нашкодивший ребенок, замер, ожидая наказания за своевольство…

…Бум-м-м!

В это мгновение девять человек, находившиеся в разных местах – как в Столице, так и около нее, – вскочили на ноги, зажимая руками уши, спасая их от мощного гула, наотмашь бьющего по барабанным перепонкам. «Ну вот и всё… – подумали или проговорили вслух эти девятеро. – Время настало…»

«Ну вот и всё, – подумал Монтейн угрюмо. – Сейчас придет сторож и выведет меня отсюда за ухо». Он с сожалением посмотрел на так и не опробованный палаш. На палаше никаких следов от удара не было. «Но пол я, наверное, повредил», – с раскаянием предположил Монтейн. Пол в зале был очень красивый, выложенный из разноцветного камня. Он вернулся к тому месту, куда ударил палашом, и выяснил, что удар пришелся не по камню. В центре зала в пол была вделана бронзовая пластина примерно двух саженей в диаметре, покрытая гравировкой; по ней и пришелся удар, именно она издала этот гулкий звук.

– Это знаменитый Арафский колокол, – послышался голос откуда-то сбоку, и Монтейн обернулся в ту сторону. На фоне окна, куда светило утреннее солнце, он увидел человека, который, очевидно, до того стоял незамеченным у стены. Монтейну был виден только размытый силуэт, но голос он узнал. Господин Арлан, уважаемый начальник ОТК. Между тем уважаемый начальник ОТК продолжал говорить своим спокойным, слегка монотонным голосом: – Ума не приложу, почему эту штуку называют колоколом. Это больше похоже на гонг. Да и гонгом я ее, если подумать, не назвал бы…

Монтейн подошел к господину Арлану.

– Вы пришли меня арестовать? – спросил он с сомнением в голосе. Не такой он был фигурой, чтобы его явился арестовывать сам начальник ОТК. Хотя… как там Кали говорил? «Гигантская флуктуация»? Может быть, как раз для ареста такой флуктуации и нужен начальник ОТК, не меньше.

– Да какие уж тут аресты… – проговорил господин Арлан скучным тоном. – Никаких арестов. Я должен с вами побеседовать, господин Монтейн. Так что если у вас нет намерения рубить меня этим мечом, спрячьте его в ножны, пожалуйста.

Монтейн глянул на палаш, который держал в опущенной руке.

– Я взял только посмотреть, – сказал он твердым голосом, в душе терзаясь предположением, что в нем могут заподозрить вора.

Арлан чуть шевельнул плечами:

– Этот меч теперь ваш, и мне безразлично, будете ли вы на него только смотреть или же рубить им дрова.

– Мой? – Монтейн не понял, но послушно сходил за ножнами, вложил в них палаш и с ножнами в руках вернулся к Арлану, чувствуя себя редким глупцом. – Почему мой?

– Я вижу, вы не поняли, где находитесь, – сочувственно сказал Арлан. – Это Арафа, сударь. Вам не повезло, что Арафа выбрала именно вас, но с этим уже ничего не поделаешь.

– Арафа выбрала? – оторопело повторил Монтейн, все еще ничего не понимая.

– Для участия в составе Команды Арафы, – пояснил Арлан. – Поздравлять мне вас не с чем… разве что с тем, что участие в Арафской дуэли – огромная честь… ну и тому подобное, – совсем поскучнев, произнес Арлан.

Монтейн с трудом соображал.

– Я – участник Арафской дуэли? Как Кали?

– Не как Кали, – сказал Арлан. – Лейтенант Менкалинан – в Команде Империи.

Монтейн еще поразмыслил. Кали, получается, в команде противника.

– Но я не вызывался участвовать в Арафской дуэли!

– Никто не вызывался. Команду Империи назначили из моих офицеров по жребию. Бойцов в свою команду Арафа притягивает сама. Вот и вас притянула. Вы как, не ощущали в последние сутки, что вашей волей кто-то управляет?

– Нет, – сказал Монтейн, размышляя над словами Арлана. Он вспомнил призраков в главном зале и свое ночное бдение на верхушке башни, вспомнил и оценил трезво, как ситуацию в карточной игре. – Я скорее нахожусь под действием наркотика.

Осознание этого факта Монтейна, пожалуй, не встревожило. Зато он получил объяснение своему поведению. Здесь он пока ничего не ел и не пил, так что наркотику вроде поступить было неоткуда. Но Арлан же сказал: Арафа влияет. Монтейн не так много знал об Арафе, но поверил сразу. Это же самый знаменитый в Империи зачарованный замок.

– Мне кажется, я перед вами виноват, – монотонно промолвил Арлан. – Если бы я принял во внимание ваши пять рекомендаций и зачислил вас в ОТК, вы могли бы дуэли избежать. Эти рекомендации были слишком явным знаком, и я его не понял. Кажется, Арафа сомневалась, стоит ли вас брать в команду дуэлянтов. Вы слишком молоды. Но я оказался тугодумом, а теперь уже поздно.

– Теперь я не могу отказаться? Иначе попаду на эшафот? – медленно спросил Монтейн.

– Хуже. Теперь вы не захотите отказаться. Посмотрите. – Арлан обвел рукой залу, подразумевая весь замок. – Разве вы захотите отказаться от этого?

Монтейн глянул в сторону и снова ощутил жажду обладания этим замком. И хотя теперь он знал, что замок этот – Арафа (а Арафу не купишь ни за какие деньги, даже если бы у Монтейна было столько денег, сколько у Кали), желание обладать им не исчезло. И тут до него частично дошло: Арафская дуэль! Выбирают Хозяина Арафы! И у него теперь есть шанс Арафу получить. Шанс мизерный, надо сказать, – раз уж Кали в свое время переживал, что он самый неопытный и самый молодой. Теперь, получается, самым неопытным и самым молодым стал как раз Монтейн.

На одной чаше весов лежала прекрасная Арафа. На другой – жизнь. Бестолковая, надо сказать, жизнь; жизнь человека, который ничего не успел сделать. Друзей у него не было – не считать же дружбой приятельство с Кали… Кто он такой, чтобы дружить с наследником Беруджи? Нищий выскочка, дворянин всего в четвертом колене. Правда, неожиданной прибылью стала стипендия. Ага, толку с нее… Монтейн припомнил, как профессор Тенедос читал его последнюю самостоятельную работу и выражение лица у профессора становилось все более и более скорбным. И даже рассердиться профессору эта скорбь не позволила. «Ну нельзя же так… – сказал тогда Архилл Тенедос обиженно и печально. – Что вы творите? Надо же знать хотя бы элементарные вещи…» А откуда было Монтейну знать элементарные вещи? Наспех прочитанные учебники не могли заменить систематического среднего образования. Рано ему соваться в Политехнический. Рано по знаниям, а когда все подгонит, у него уже борода вырастет и будет он считаться, как иные оболтусы, вечным студентом. А жизнь все летела, летела и летела! Дед, кстати, в его годы был уже поручиком. Правда, в прапорщики деда записали и на войну отправили двенадцати лет от роду, но кто ж Монтейну мешал, кроме папаши-пропойцы? Мог ведь пойти к старику Гиеди, упросить его похлопотать за соседского парнишку, чтобы взяли в юнкерскую школу на казенный кошт. Ведь не отказал бы в такой просьбе старик, и служил бы сейчас Джессинар Сафар, славы искал… Так нет, не догадался. Тогда он на весь мир злился, как будто мир что-то ему должен был. Мерина спер у старикана, продал. Себе и Джессе сапожки тогда купил – очень уж хотелось настоящую обувь завести, а не самодельную. Еще и на конфеты с пряниками хватило, они с Джессой потом год с восторгом вспоминали, как леденцами объелись. Как дети, честное слово, – хотя им тогда уж лет по пятнадцать было. А так если припомнить, то будто и не было ничего в жизни хорошего, кроме этого леденцового объедения. Что еще вспоминается? Как Столицу первый раз увидел? Так ведь и разобрался в своих впечатлениях не сразу по приезде, оглушенный шумом, гомоном и многолюдностью. Лишь потом уже что-то в этом городе разглядел и что-то подметил. А так – все игорный зал, «Вулкан» и вечные опасения, что не так глянешь, не так руку подашь или, хуже того, ляпнешь что-нибудь простецко-деревенское. Он, наверное, за тугодума среди знакомцев слыл: каждое слово и каждое свое движение старательно обдумывал, чтобы не опозориться. И что такого Кали в нем увидел? Наверное, редко ему деревенские тугодумы в Столице подворачивались, вот Монтейн и сошел за диковинку.