Сергей Лифанов – Держи на Запад! (страница 51)
Точное количество погибших от взрыва и цунами неизвестно. Разные исследователи называют цифры от 50 до 90 тысяч человек.
Сейчас Автор повторит: кромешная тьма в 600 км от вулкана. Если бы вулкан такой силы взорвался в центре Москвы, тьма могла накрыть Новгород Великий, Смоленск, Витебск и Могилев, Белгород, Пензу, Нижний Новгород. Грохот вулкана был бы слышен в Лондоне, Риме, Дамаске, Тегеране, Астане, Омске.
А Европа об извержении Тамборы даже не узнала. То есть, возможно, до нее и дошло известие о том, что где-то там на краю света случилось извержение вулкана (правда, кому это интересно?), но никто не связал это событие и необычайно красочные закаты и долгие сумерки, которые вдруг начались в Европе несколько месяцев спустя (а это свету уже мешала распространявшаяся в атмосфере пыль).
Пыли становилось все больше, к весне 1816 года наблюдатели говорили о красноватом «сухом тумане», который порой сгущался до такой степени, что можно было невооруженным глазом разглядывать пятна на солнце. В Венгрии и Италии выпал красновато-бурый снег. Зима была мягкой, а вот лето не наступило вовсе: в мае заморозки погубили посевы и в Китае, и в Европе, и в Северной Америке. В июне в Квебеке и Новой Англии прошли две большие снежные бури, снегу навалило до тридцати сантиметров. В Швейцарии летом снег шел каждый месяц. В августе на озерах Пенсильвании был замечен лед.
Фермерам удалось кое-что сохранить и собрать, но цены на продовольствие взвились, во многих местах начался голод, а вслед за ним – общественные беспорядки. В Швейцарии из-за беспорядков пришлось ввести режим чрезвычайного положения. Из Европы усилилась эмиграция в Америку, а в самих Соединенных Штатах народ активнее попер на запад искать места потеплее и поизобильнее.
В мангровых лесах Бенгальского залива произошла из-за внезапного похолодания мутация одного микроорганизма. Он, возможно, и раньше был небезобиден, но у него не хватало выносливости, чтобы покинуть жаркие болота и двинуться на завоевание мира. А вот мутант оказался более жизнеспособен – несколько лет спустя и в Европе, и в Соединенных Штатах впервые появилась холера. Похолодание, скорее всего, стало причиной и эпидемии брюшного тифа, которая разразилась в Южной Европе в 1816–1817 годах.
Переживший голод в Германии химик Либих заинтересовался вопросами урожайности в сельском хозяйстве – и несколько лет спустя создал искусственные минеральные удобрения.
В Швейцарии компания молодых людей скучала, не зная куда деться в холодное и дождливое лето. Результатом скуки стали два литературных произведения, ставшие классическими: Мэри Шелли написала историю о чудовище Франкенштейна, а Джон Полидори – повесть «Вампир», первую англоязычную историю об этих кровососах.
Барон Карл Фридрих Кристиан Людвиг Драйз фон Зауербон (в других вариантах Дрейз, или Дрэз, или даже Дрезей – в зависимости от фантазии переводчиков и копирайтеров) страдал от того, что овес нынче дорог, конское поголовье из-за нехватки кормов сильно сократилось, и на извозчиках разориться можно, а потому начал размышлять, нельзя ли чем лошадей заменить.
Автор подозревает, что идею своего изобретения Драйз подсмотрел в детской: малыш садится на деревянную лошадку на колесиках и катится, отталкиваясь от земли ногами. А нельзя ли и для взрослых что-нибудь такое? Но поскольку кататься взрослым предполагается не по ровному полу, а по неровной земле, колеса надо бы сделать побольше. Да и лошадиную фигуру можно не копировать, чтобы лишнего веса в конструкции не было. И для большей маневренности количество колес можно сократить до двух – все равно есть же дополнительная опора на ноги. Можно добавить подвижность переднему колесу – чтобы не только по прямой ездить, а для лучшей опоры для седока на руле устроить подлокотники. И вперед, в дорогу, главное, чтобы башмаки выдержали.
Даже смотреть на человека, который едет на такой искусственной лошади по ухабистой дороге, больно, а уж ездить тем более, потому что под задницей у седока в лучшем случае была подушка, а до подпружиненного седла изобретатель не додумался. Тем не менее, народу изобретение пришлось по душе: в основном на этой штуке катались для развлечения, но, ходят слухи, почтальоны тоже взяли ее на вооружение.
Эту конструкцию в честь изобретателя обозвали сперва дрезиной, однако вскорости к ней прилипло название «костотряс», и для слова «дрезина» барону пришлось придумать другую конструкцию – тележку с ручным приводом для рельсового пути.
Оторвать ноги от земли и поставить на педали первым рискнул Килпатрик Макмиллан из Шотландии в 1830х годах. Педали толкали заднее колесо, но не с помощью цепной передачи, а посредством шатунов. Выглядело забавно, но конструкция осталась малоизвестной.
В начале 1860-х годов француз Лалмо (а не Лаллемент и не Лалман, как полагают некоторые переводчики и копирайтеры, видя французскую фамилию Lallement) додумался снабдить костотряс педалями, которые поставил на переднее колесо. В мастерской Мишо в Париже начали производить первые педальные велосипеды.
Лалмо в 1866 году переехал в Штаты и в апреле подал заявку в Патентное бюро.
Дэн ухитрился запатентовать велосипед с цепной передачей на заднее колесо на два дня раньше, да еще, вот наглость, под придуманным французом названием bicycle. И, добавим для точности, почти за двадцать лет до того, как в реальной истории запатентовали такую велопередачу. Хотя цепная передача была поначалу несовершенна, все же привод на заднее колесо оказался безусловно удачнее. В результате Дэн практически в зародыше ликвидировал прелестных веломонстров типа «пенни-фартинг» (огромное переднее колесо и крохотное заднее). Бабочки – они такие нежные…
8
— Как игрушка – дороговато, — с сомнением сказал Барнетт, посмотрев, как я катаюсь на свеженьком, вот только прямо сейчас со сборочного стола, велосипеде. — Я, конечно, все документы отослал, но сомневаюсь, что на велосипеды будет большой спрос. Явно не хватает еще одного колеса для устойчивости.
— Как раз для устойчивости – третье колесо будет лишнее, — сказал я.
— Надо быть циркачом, чтобы на этой фитюльке ездить, — покачал головой Барнетт. — Я бы не рискнул.
Я помимо воли посмотрел на покалеченную ногу юриста.
— До ранения, разумеется, — поправился Барнетт.
Я оглянулся:
— Эй, Дик, — подозвал я подростка, который работал в должности «подай-принеси», пока больше ничего толкового не умея. — Можешь кататься, — ткнул я пальцем в велосипед.
Дик в сомнениях посмотрел на машину. Нет, покататься на велике он, разумеется, хотел, но не в рабочее же время? А после работы вдовая мать обычно нагружала его уймой поручений, и тут уже не до велосипедов.
— Сейчас катайся, — сказал я и повернулся к Барнетту: – Засекай время, за которое он ездить научится.
Барнетт вытянул из жилетного кармашка часы и глянул на циферблат.
Полчаса спустя, когда на завод прибыл Фицджеральд, Дик нормально ездить еще не научился, но стало ясно, что к концу дня непременно научится.
— Испытываем и заодно выясняем, за какое время можно научиться ездить, — объяснил я происходящее Ричарду. — Хотя, конечно, тут еще конструировать и конструировать…
Ричард протянул мне письмо.
— Я по дороге заглянул на почту, — объяснил он. — И еще хочу показать тебе одну вещь…
Это был бильярдный шар. В середине девятнадцатого века их делали из слоновой кости, да и не только их: клавиши для фортепиано, ручки вилок и ножей, пуговицы, искусственные зубы… В те годы вообще казалось, что слоны в Африке никогда не кончатся. Как и бизоны в Америке, кстати.
— И что? — спросил я, пытаясь понять, как ко мне относится шар.
— Это новая слоновая кость, — пояснил Ричард.
— А в чем отличие от старой? — спросил я.
— В том, что слоны к этой кости не имеют никакого отношения, — объяснил Ричард. — Это вообще не кость. Паркезин. Производится в Англии компанией некоего Александра Паркса.
Никогда раньше я не слыхал о паркезине. Надо полагать, этот самый Паркс прославиться так и не сумел, хотя и первое слово в производстве пластмасс все-таки сказал. Или не первое? Я мысленно укорил себя, что практически не интересуюсь, что там сейчас творят химики.
— А они только вот такие шары производят? — пробормотал я. — Пленки они не пробовали делать?
Из ранних пластмасс я помнил только эбонит и целлулоид. Какое отношение паркезин к целлулоиду имеет, я совершенно сейчас не имел понятия, но подозревал, что непосредственное.
— Нитроцеллюлоза там каким-нибудь боком используется? — спросил я. — Не в курсе? Эх, надо поискать в магазине книжек по химии, а то я если что и знал, то уже давно забыл. Нитроцеллюлоза, нитролаки… тринитротолуол… хотя что я, зачем нам взрывчатка?
— Какая взрывчатка? — переспросил Ричард.
— Тринитротолуол, — повторил я.
— Тринитротолуол, — сказал Ричард, — это желтая краска для текстильной промышленности. Не очень хорошая, нестойкая. В Германии производят. Я, знаешь, последнее время про краски много читаю, чтобы еще на какую-нибудь парижскую зелень не нарваться.