Сергей Ленин – Анютины глазки. Первая любовь и последняя (страница 9)
Но было и еще одно развлечение — это общение по переписке с «заочницами». Но об этом чуть позже. А сейчас про жизнь в зоне, которая резко изменилась после трех лет отсидки Вячеслава. А изменилась она по двум важным параметрам. Ужесточился режим, и Славка влюбился в загадочную «заоху». Дело было так.
В колонию пришел новый заместитель по оперативной работе. Плешивцев Аркадий Гедеонович. Был он худощавым дрищем, имел крысиное лицо, вернее, рожу. Его худосочное тело было вертким, а все ужимки в отсутствие начальника колонии были наполеоновскими. При «хозяине» колонии Федоренко он был раболепствующим и заискивающим служакой. Казалось, что он всячески хотел угодить Сергею Анатольевичу. А на самом деле, за спиной шефа он тайно писал на него разные пасквили вышестоящему начальству в Иркутск. Главной целью Плешивого, так прозвали его зэки, было подсидеть Федоренко и стать «хозяином» или, на крайняк, перевестись в Иркутск и стать главнюком, курирующим зоны. Для реализации своих корыстных планов он открыл новое направление в деятельности исправительно-трудового учреждения, нелегально, конечно. В колонию зачастил следователь из областного управления внутренних дел по фамилии Курочкин. Внешне они с Плешивым были похожи как два брата. И оба были мерзкими и жутко страшными для беззащитных перед ними зэков. В результате, в Иркутской области резко пошла в гору раскрываемость «висяков» — давних преступлений, которые оставались долгое время нераскрытыми.
А делалось это незамысловатым образом. В зоне находили добровольцев из числа подонков, которые за послабление по отношению к ним режима содержания шли на беспредел. Они прессовали зэков, подвернувшихся им под руку. В результате зверских побоев и издевательств многие не выдерживали, становясь «цыплятами» Курочкина, брали на себя чужие давние преступления, которых не совершали. Срабатывал список следователя Курочкина. Признаваясь в чужих грехах, они наматывали себе дополнительный срок, чему, впрочем, многие были рады. Ведь они отвязывались от систематических побоев и истязаний, которые были невыносимыми. А «труженики» -прессовщики взамен получали алкоголь, дурь и удовлетворение некоторых других нехитрых потребностей. А как иначе, труд-то не из легких. Плешивый держал свое слово, поощрял иуд. Зэки боялись выходить на территорию колонии, из промзоны сразу старались попасть в свой отряд. В отряде сто человек, туда соваться беспредельщикам опасно. Можно и на заточку нарваться.
Особенно отличались в этих «раскрытиях» преступлений матерые зэки — Копченый и Соленый. Сами по себе они были ничем не примечательными людишками с невысоким уровнем интеллекта. Главными их чертами были жадность, подлость и тщеславие. С ними невозможно было вести диалог ни о чем. Их ограниченность была такой же яркой, как гений и талант Эйнштейна. Их жадность была безграничной как сама Вселенная. Сумел как-то Плешивый рассмотреть в этих биологических субстанциях необходимое для собственного возможного продвижения по службе. Он, как заместитель по оперативной работе, обладал огромной властью над сидельцами и стремился ее использовать сполна, в первую очередь в своих корыстных интересах.
Так бывает. Пацан, который в детстве получал щелбаны да пендели за свою никчемность, трусость и подлость, получив образование и власть, став начальником, отыгрывался на людях. Они все были ему ненавистны. Он мстил за унижения, полученные в детстве, юности и студенчестве. Именно такими и были Плешивцев и его коллега — следователь Курочкин.
Однажды в столовке к Филипку подкатил Копченый.
— Слышь, пацан, базар к тебе имеется. Перетереть одну тему надо. Мы с Соленым хотим обкашлять с тобой возможное сотрудничество. С нами, крутыми зэками, будешь работать, будет тебе щастье, и даже с бабами перепих устроить могем. Истосковался, небось, по бабскому-то теплу, — сказал Копченый и скабрезно загыгыкал, сверля своим взглядом Вячеслава.
— Не на того нарвался, Копченый. Ты хуже пидора. Я тебе руки не подам. Для меня это стремно. Помогать тебе в твоих грязных делах и стать ментовским холуем я никогда не буду. Катись от меня куда подальше, — сверкнув глазами, презрительно произнес Слава и показал ему оскорбительный и унижающий жест.
Слова молодого зэка обожгли блатаря, как огненная лава извергающегося вулкана. Он покраснел, позеленел, но ответить не посмел. Струсил. У Филипка был такой угрожающий вид, что казалось, он порвет сейчас на части собеседника, «как Тузик грелку». Копченый отступил, но затаенная злоба стала сверлить и разъедать уркагана. Он уже не мог спокойно спать. Испортился аппетит. Случай для отмщения вскоре подвернулся. На очередной разнарядке в кабинете у подполковника Плешивцева, где рассматривалась фабрикация признаний для раскрытия преступлений, Копченый сделал деловое предложение по новой теме раскрытия мокрухи:
— Есть тут один зеленый огурчик, Филипком кличут. Ему и надо подвесить иркутскую поножовщину пятилетней давности, которую предложил раскрутить и раскрыть Курочкин. У него и статья подходит. За подобное художество он срок и мотает.
— Ну хорошо. Завтра я его в карцер прикажу закинуть. Дальше вы уже действуйте сами. Чтобы послезавтра у меня на столе было чистосердечное признание от Филиппова. Я обещал следователю Курочкину, что все будет сделано. Если не сделаете как надо, я вас самих сгною. Будете просить о смерти. Такую жизнь я вам устрою, что ад покажется раем. Сами напросились. А сейчас пошли вон. Уже больше трех дел за вами нераскрытых по согласованному графику числится в этом месяце. Я что, трепачом должен выглядеть перед Иркутском? — гневно заорал заместитель начальника колонии Плешивый и затопал своими кривыми ножками. — Вон отсюда, гады. Работать разучились! Размажу! Сгною! Уничтожу!
В тридцатиградусный мороз Славка возвращался из столовки в отряд. Навстречу ему откуда ни возьмись выскочил ДПНК (дежурный помощник начальника колонии) майор Буш.
— Заключенный Филиппов, почему не по форме одеты?! Мать вашу так! Безобразие. Нарушаем, значит. Совсем уже оборзел!
— Виноват, гражданин начальник, я у шапки-ушанки уши опустил, чтобы свои не отморозить, — отчитался наш зэк.
— Я, плять, тебе сейчас яйца отморожу, жопу опущу. Почему нарушаем форму одежды? Опускать уши у шапки-ушанки не положено! Распорядок нарушать не позволю!
— Так ведь холодно, гражданин начальник.
— Пятнадцать суток тебе карцера, понял? Там погреешься, — ухмыльнулся ДПНК. — Ты у меня еще попляшешь, гаденыш.
— Понял, гражданин начальник, — отчеканил Филипок.
Так Славка загремел в ШИЗО.
Здесь Филипку предстояло провести пятнадцать суток. Ужаснее ситуацию себе представить сложно, особенно если вспомнить о кольщиках, которые должны были выбить необходимые признания от невиновного и ничего не подозревающего зэка. Бушлат и шапку у Славки охрана отобрала при входе в карцер. Зачем? Да просто издевались поступив на службу в систему ИТК на зону быдлаки-вертухаи, получившие власть над людьми. А может быть, это сделали намеренно, для того чтобы зэк стал посговорчивее и быстрее сломался. Сейчас уже не узнаешь. А тогда продрогший и замерзающий Славка, покрываясь инеем, сидел на корточках и желал только одного — уснуть и не проснуться.
Его, общительного и жизнерадостного парня, колония со своими тотальными, порой бесчеловечными ограничениями надломила, но еще не сломала. Он долго не мог смириться с тем, что сидит из-за уродов, насильников. Он защищался сам от ножа и защищал поруганную честь безвинной и беззащитной девушки. Он не сделал ничего такого, за что могло быть стыдно. Он был и оставался настоящим мужиком. Он стойко переносил все тяготы и лишения жизни на зоне. Славка любил жизнь, но сейчас он понимал, что никому он не нужен. Только маме. В его сознании всплыли слова старинной песни «Бежал бродяга с Сахалина», которую он слышал от бабушек, когда маленьким отдыхал в деревне. У этих бабушек с Великой Отечественной войны не вернулись сыновья. Воспоминания о своих любимых и дорогих мальчиках, своих кровиночках, вселенской тоской и печалью окрашивались в интонациях распеваемой песни. Эти незамысловатые и в то же время мудрые слова врезались в его детскую память.
Они, как струйки чистой родниковой воды, зажурчали в его угасающем от мороза сознании. Они на каком-то энергетическом, тонком уровне побуждали его еще сильнее любить свою маму, свою самую дорогую женщину.