Сергей Лебеденко – (не)свобода (страница 53)
– И меня избили, – пожал плечами Дима. – Хочешь идти против них – пожалуйста. Но ты же видишь, что у меня получилось? Рискуешь лишиться мантии уже насовсем.
– И что, никаких связей у тебя нет?
Дима выдохнул.
– До Сочи, возможно, я мог бы помочь. Сейчас – нет. Тем более, с теми, кого ты упомянула.
Марина задумалась. Мимо по проспекту пролетали желтые и серые авто, к остановке мягко подкатывал автобус, гордо рекламирующий собственную экологическую чистоту, ехал велосипедист в беспроводных наушниках. Интересно, он едет по готовому маршруту или выбирает его на ходу?
– А если я соглашусь…
– Тогда готовься к тому, что просьбы могут быть разные. Самые разные.
– Насколько разные? – насторожилась Марина.
– Ну, сначала ты назначаешь меры пресечения, какие скажут. Потом принимаешь ходатайства, поданные после истечения срока. Потом закрываешь глаза на всякие внезапные вещи, которые обнаруживаются в деле и которые заметила только защита, потому что на этом этапе только защите не плевать, что находится в деле. А потом…
– Всё-всё, я поняла, – махнула рукой Марина. Дима попытался поймать ее ладонь, но промахнулся и сконфуженно опустил свою руку на колено – себе, пока что. – Куда ни кинь, всюду клин. Либо решай по совести, но досиживай до пенсии судьей-судейкой, либо… «господствующий класс».
Дима кивнул.
– Ну, есть еще третий путь. Передать следствию, что на тебя давят. Или защите.
– Ты с ума сошел? Тогда мне точно конец. И потом – просто сменят судью тогда, и всё.
– Нет. Это, конечно, тот еще риск, но, возможно, следователь – если там есть какой-нибудь совестливый – может дойти до тех, кто давит. И что-нибудь сделать. Есть у тебя такой?
«Да, теперь как раз такой и есть», – подумала Марина, вспомнив, что театральное дело передали от Романова к Фомину. Правда, с ним-то – учитывая историю с Егором (то издевательское задержание в квартире она до сих пор забыть не могла), – решить вопрос будет трудно…
Потом говорили о всяком, но перед глазами стояла картина: гэбэшник бьет Диму папкой по лицу и приговаривает свое «гос-под-ству-ю-ще-го клас-са».
Под конец Дима спросил:
– А еще – ты же не против повторить наш маленький ужин?
Скорее всего, если бы они переписывались, Дима бы поставил в конце этого предложения пару-тройку скобочек. Жест цифрового флирта, который в реальной жизни выглядел довольно жутковато. В Москве всё выглядит жутковато, когда западный ветер качает верхушки деревьев и с них ни с того ни с сего падают листья. Лето в этом году выдалось холодным, и всякая справедливость в мире исчезла.
Лежала до самого вечера, слушая тюремные байки.
– Была у нас тут одна мамзель, – говорила старшая по камере Марьиванна, прислонившись к водосточной трубе и делая затяг, – по сто пятой. Типа, убила пацана какого-то, «неприязненные отношения», как менты обычно шьют, хотя они даже знакомы не были. Ну следаки за нее взялись будь здоров, там тыц-тыц – и через два месяца в суд уже дело передали. Ну всё, пизда девке, думаем. И тут хоп – про нее по телеку передачу показывают. Со съемками с видеокамер (не знала, что в метро камеры наблюдения вешают, слышь!), со свидетелями, все дела. Оказалось, пацан к ней приставал, прямо в вагоне лапал и все дела, хотел в уголок зажать и это самое, а время позднее было, кто бы ему чё сделал, ну вот, а у нее с собой перцовый баллончик был, ну она ему в лицо-то и это. А у чувака аллергия была. Ну и всё, привет. Зажмурился еще до того, как в больничку привезли, – Марьиванна сплюнула. – Ну девчонку подержали еще у нас месяцок, а потом, когда и по телеку крутанули еще раз, и в газете написали, – всё, взбрыкнул там не знаю кто, прокурор не прокурор, и пока, Ленка, получай условку. Потом, – она хохотнула, – потом ее вообще на телик звали сниматься, за какое-то серьезное бабло, но она их послала. А всё почему?
Курилка отвечала вежливым молчанием.
– Потому что зазвездилась баба-то! – крякнула Марь-иванна и зашлась хохотом.
Наташа не знала, что о ней думают на воле. Пишут ли. Снимают ли репортажи. Это мучило больше всего. Она себе не признавалась, но вполне догадывалась об этом:
И всё же была у нее робкая надежда, что в газете, которую в камеры приносили бесплатно, хотя бы колоночкой, хотя бы сообщением небольшим… Но нет; репортаж из суда по Матвееву, обыски в театре, задержание и домашний арест Цитрина и – всё; а о ней, о бухгалтерше с диабетом, заслуженной бухгалтерше, между прочим, не было ни строчки. Пустота. Но если нет в газетах, то нет и в телевизоре наверняка, да? Такой принцип?
Единственная надежда была на то, что в интернете кто-нибудь писал. На крайний случай можно было бы связаться с каким-нибудь журналистом. Дать короткий комментарий… Так же делается вроде?
И тогда ее, возможно, вытащат.
А пока – нужно держаться. И добыть инсулин.
– Ладно, – сказала наконец Наташа. – Что нужно делать?
Диана заговорщически подмигнула ей.
– Дело очень срочное и важное. Нужно будет… – она выдержала мхатовскую паузу, которая отдалась в голове Наташи приступом мигрени. – Доставить в хату груз чая.
Наташе показалось, что она ослышалась.
– Чая?
– Чая.
И пока Диана объясняла детали, Наташа заметила краем глаза движение в камере: мимо них медленно, чтобы ее никто не задел и чтобы ненароком ее собственная рука не коснулась чьей-нибудь шконки, кралась Лада-детоубийца. Смотрела не перед собой – но на них с Дианой. И категорично качала головой.
Счет времени Наташа все-таки потеряла.
Она думала, что про тюрьму так говорят нарочно, чтобы попадать не хотелось. Мол, угодишь так разок – и всё, пока на воле жизнь, у тебя – существование.
Пробовала делать зарубки на стене – тяжело, пыталась оставлять пометы на спинке шконки, не так давно покрашенной заново, – и в этот раз получилось чуть лучше, но после того, как Наташа с болью в ногах пролежала несколько дней, почти не вставая, следить за временем с помощью зарубок потеряло всякий смысл: она никак не могла вспомнить, сколько раз солнце уже катилось мимо камеры и сколько раз поднимался ночной гвалт, когда с очередным грузом приходили малявы и сигареты. Жизнь перестала быть линией – то взлетающей, то опускающейся, но единой, – и превратилась в череду эпизодов, похожих на сны. Проснулся, поел, погулял – в тесном кирпичном дворе-колодце с видом на солнечное небо, которое почему-то вызывает воспоминания о море, – потом поспал, потом опять поел, а вечером – сокамерницы разбирают почту, которая приходит по «дороге», и раскладывают общак. Наташе, впрочем, никогда ничего не присылали, хотя письма дочерям она продолжала писать с прилежностью непонятого ученика. Спасибо, что хоть Диана обеспечила ей относительно комфортные условия существования – их со Стасей и Соней небольшая семейка заведовала общаком и поэтому могла питаться не только жиденькой кашицей и ухой со странным запахом, но порой перепадали и фрукты.
И всё же тюрьма оставалась тюрьмой. Тюремное начальство в ответ на просьбы о свиданиях с дочерьми и с адвокатом кивало на следствие, а следствие улыбалось и успокаивающим голосом обещало всё обеспечить в срок, – но, конечно, никогда своего обещания не выполняло.
Ко всем прочим напастям добавилось постоянное ощущение усталости. Раз в неделю Наташу возили на допросы, один другого бессмысленнее – ради пары малозначащих вопросов ее могли два часа продержать сначала в предбаннике СИЗО в ожидании конвойных, затем везти через всю Москву в душной коробке автозака, а потом мариновать на проходной следственного управления… Усталость стала ее второй сестрой и лучшей подругой. Наташа могла весь день пролежать на шконке – и всё равно чувствовать себя выжатой, словно лимон.
Наконец, в один из вечеров к Наташе подсела Диана и заговорщически зашептала:
– Ну что, сестра, настал твой звездный час?
Наташа испуганно захлопала глазами. Она никакого звездного часа не хотела, особенно в тюрьме.
– Ха-ха, да не стремайся ты так, – Диана заправила прядку волос за ухо и весело улыбнулась. В глазах у нее стоял какой-то алчный огонек, но Наташа тогда не придала этому значения. – Ты дежуришь сегодня просто.
– Дежурю?
– Будешь дорожницей. Дорогу плести умеешь?
– Твой чай едет, что ли?
Глаза Дианы блестели.
– Ага. И твой инсулин с ним, – она подмигнула.
Наташа сразу оживилась. В тюремной больнице ей только и предлагали, что анальгин. Все жалобы на диабет и на потребность в госпитализации доктор, шевеля желтушными усами курильщика, отметал. С одного взгляда осматривал Наташу, говорил – «выглядите нормально» – и отпускал со своим анальгином.
– В любой нормальной клинике его нахуй пошлют, – говорила бывшая медсестра из их камеры. – Я бы на его месте тоже бы приуныла и нахер бы посылала.
– Мог бы хотя бы нормальное что-то выписать!
– Было бы нормальное, выписал бы, – отвечала та. – Но нормальные лекарства появляются раз в полгода… И уходит всё быстро, а остается только анальгин. Так и живем.
Наташа заступила в настройщицы еще до отбоя, в восемь вечера. Правда, когда выяснилось, что просидеть придется всю ночь, она запротестовала:
– Я старая и больная, и как мне… Нельзя отдохнуть хоть часик, что ли?
Старшая по камере пыталась спорить, но Диана посулила подогнать ей плитку темного шоколада с изюмом и арахисом, так что Наташу пообещали отпустить после того, как она тот самый груз примет.