Сергей Лебеденко – (не)свобода (страница 55)
– У меня адвоката следователь назначил, и, в общем…
Журналистка закатила глаза.
– Понятно. Значит, еще предложат. Скажут: вот ты даешь нам показания, признаёшь вину, говоришь, что надо, – а мы тебе уменьшаем срок.
Наташа смотрела на нее недоверчиво, теребя в пальцах застежку от спортивного костюма.
– Но зачем им это? Они же видят, что я обычный человек, ничем таким не занимаюсь, а так вообще каждого бухгалтера привлечь можно. Так почему…
– А ты не догадываешься?
Наташа застыла на месте, даже застежку перестала теребить. «Матвеев не признаёт свою вину», «Цитрин называет процесс фарсом», «утверждается, что в ходе обысков в театре и в квартире режиссера были обнаружены…» Ничего они там не обнаружат. Потому что они и не ищут. Точнее, те, кто надо, не ищут. Они просто молча наблюдают. Ждут, пока Наташа не дойдет до нужной кондиции и не оговорит их всех.
Наташа вздохнула и снова села на место дорожницы у окна. Есть ли у нее надежда? Наверно, есть, хотя она ее почти не чувствовала – не чувствовала даже слабого ее дыхания. Зато дыхание загонщиков близко, совсем близко, а она – всего лишь маленький заяц, чьей шкурки не хватает, чтобы пошить хозяйке воротник.
…Дианин мешок чая появился только под утро, когда Диана уже мирно посапывала у себя на шконке, да и сама Наташа зависла где-то между сном и явью и ей уже мерещилось, что защищать ее пришел сам адвокат Борщевский и, смешно шевеля густыми усами, что-то жужжал.
– Эй, на вахте! Не спи, принимай!
Наташа вовремя опомнилась и перехватила груз, после чего подошла к Диане и легонько ткнула ее в бок.
Только там была не Диана. Женщина, почесав бок, повернулась к Наташе и оказалась молодой еще вполне девушкой азиатской внешности, со смуглым лицом и запекшейся кровью на костяшках пальцев.
– Что? – спросила девушка.
– Э-э-э-э… Диана?
Девушка в ответ что-то пробурчала, неопределенно махнула рукой в сторону тюремного коридора и повернулась на другой бок.
– Оставь у себя под шконкой, – раздался за спиной голос Стаси-Тодд – так внезапно, что Наташа вздрогнула. Лица Стаси из-за тени не было видно, только короткий силуэт.
– А где Диана?
– У врача, – сказала Стася. – Ты оставь груз у себя, утром в общак соберем.
– Да как же… Она разве не могла меня предупредить, что…
– Очень срочное дело, – сказала Стася, и Наташе показалось, что она улыбается. – Живот скрутило. Вот и увели. А ты ложись, утром отдашь чай. Не собираешься же ты его весь за ночь выпить?
Наташа не сдержалась и прыснула. Судя по размеру и весу мешка, чая там на всю хату хватило бы, еще и соседей бы пришлось угощать.
На обратном пути произошло еще кое-что странное. Наташа несла мешок с чаем и размышляла о том, кого бы попросить составить очередное ходатайство на имя следователя, чтобы к ней пустили наконец дочерей и адвоката, как вдруг две руки уперлись ей в грудь. Не вполне соображая, что происходит, Наташа инстинктивно перехватила чьи-то запястья, выронив злополучный мешок.
– Ты чего, ты чего это…
– Брось это, – шепнула Лада.
– С чего бы? Да отпусти ты, блин! – рявкнула Наташа, попытавшись выкрутить Ладины запястья, но та ловко вырвала руки, схватила с пола мешок и рванула к окну. Догадавшись, что последует дальше, Наташа бросилась за ней, не обращая внимания на занывшие лодыжки.
– Дай сюда, тварь! Отдай!
Наташа подскочила к Ладе сзади и, плотно обхватив ее за талию, потянула на себя. В это время к ним подскочили и другие девочки во главе со Стасей, стали разжимать захват, и в конце концов Наташе все-таки удалось оттеснить Ладу и отнять у нее мешок. Когда Ладу выпроводили обратно в угол камеры (где, как теперь думала про себя Наташа, ей и было самое место, бешеной), Наташа вернулась наконец на свою койку и, дабы удостовериться, что ничего не пострадало, развязала мешок. В свете луны блеснули шприц-ручки, склянки дружно звякнули, как бы здороваясь. Наташа облегченно вздохнула. Впервые за недели в камере появился хоть какой-то просвет. Она даже не стала копаться в содержимом мешка дальше – нет надобности; Диана свою часть сделки выполнила, а что там было еще у Дианы, Наташу не очень касается.
Наташа нажатием кнопки вытянула шприц-ручку, как следует прицелилась и уколола себя в живот. Теперь надо досчитать до десяти и медленно… Да, вот так. Вот так хорошо.
Теперь будет лучше. Всё будет лучше. Инсулина у нее хватит на время отсидки в СИЗО, а там… Там она еще за себя поборется.
С этой благостной мыслью Наташа и отправилась спать, предвкушая, как ее жизнь после пробуждения сделает резкий крен и пойдет вверх, прочь из самого дна, на которое ее опустила злополучная бухгалтерская работа. А там, может, и журналисты до нее доберутся, и дочерей пустят, и дадут поговорить с адвокатом!.. Наладилась жизнь-то! Будет жизнь-то теперь!
Ночь спикировала на пустырь далеким гулом самолетов и светом окон старых многоэтажек. Путь сюда лежал через съезд на шоссе у большого торгового центра, затем – через небольшой микрорайон и остатки бывшего гаражного кооператива. Асфальт в какой-то момент забормотал, потом превратился в хрусткую гравийку, а в конце концов и вовсе обернулся старой доброй русской грязью. А ведь только недавно машину помыл, подумал Егор. Раньше здесь была нормальная дорога, но ее раскатали дожди и грузовики, которые увозили прочь руины цирка.
Теперь на месте цирка был пустырь. Стальной забор расписан граффити, темнеют бутылки с непонятной жидкостью. Раздавленные бычки рядом. Не залитый до конца фундамент, торчащие из земли перекрытия и арматура, брошенная бетономешалка, расписанная цветами флага. Чуть дальше – вагончики для строителей. В одном из вагончиков дверь распахнута, держится на одной петле. Останки длинного монтажного каната от башенного крана. Еще один кран по другую сторону котлована, полуразобранный: стоит, ржавеет. В жирной грязи копошатся два голубя и делят между собой потрепанную этикетку от шоколадного батончика. За стеной новостроек на юге догорают последние лучи заката.
Так теперь выглядела его мечта. Так выглядела «Серебристая гавань».
Цирк снесли, а клоуны остались. Один клоун.
Егор достал из кармана пачку «Captain Black», прикурил, попытался аккуратно приземлиться на бетонное перекрытие – так, чтобы рёбра и спина не слишком заныли, – и вытянул ноги перед собой. Синий дымок поплыл по сумеркам, как по Гольфстриму.
Началось всё определенно с Шамсурова. Да, вслух его имя никто не произносил, но это было первое, о чем подумал Егор, когда его стукнули головой о стену в отделении. Это не могло быть что-то другое. Марина не совершала ничего такого, чтобы начали прессовать Егора, а вот Шамсурова… Шамсурова и реконструкцию комбината ему не забыли, конечно.
На том собрании, на котором, будь на дворе девяностые, дело бы дошло до перестрелки, как пить дать, он поднялся и открыто сказал, что кранты наступят этому их Перепятово, если вырубить лес. Все хотят жить рядом с лесом; никто не хочет жить с окнами на трассу, даже на платную. Не нужно быть профессиональным инвестором, чтобы понимать такие простые вещи. Но решение-то уже было принято, и принято не в совещательном зале, и, уж конечно, не в кабинете Шамсурова.
Потом была еще красивая «Свеча», как ее называли, – проект офисных помещений для IT-сектора. Зданием тогда интересовалось какое-то Управление при президентской админке, но теми переговорами занимался Артем. Впрочем, уже на этапе фундамента все понимали, кажется, что из Перепятово новое Сколково никто делать не собирается.
Табак был непривычно горьким. Неделю не курил, это для Егора долго. Закашлялся. Опять заныли рёбра. Чудо, что ему ничего не переломали. Хотя, возможно, к этому шло, просто приказ пришел вовремя.
Да, а после «Свечи» Егор с Артемом занялись вплотную «Серебристой гаванью». Чтобы как-то покрыть расходы, приходилось браться и за совсем странные заказы – как реконструкция мэрии Томска. Благо, платили хорошо – можно было покрывать кредиты, которые «Гавань» засасывала, словно гигантская воронка.
И вот, вот… Вот как-то так оно всё и окончилось. Наручниками, подвалами, известковой пылью и укусом электрошокера.
…Лет в одиннадцать, когда Егор впервые попал в бассейн «Москва» и стоял в очереди на вышку, он оглядывал пространство воды вокруг, похожее на огромную перевернутую контактную линзу, и думал: как же получилось, что на месте Дворца Советов, гигантской махины, на которую были потрачены все ресурсы страны, теперь был обычный бассейн, в котором бултыхались его одногодки? Дворец Советов с некоторого времени завораживал его воображение: башня выше Эмпайр-стейт-билдинга, со статуей Ленина на высоте выше облаков, там, где только птицы и самолеты, а под ним – мрамор, ярус за ярусом, с десятками скульптур и бюстов. Такой дворец было бы видно даже из космоса! А внутри, внутри… Росписи, амфитеатр на тысячи человек – наверно, даже больше «Олимпийского»! Но дворца не было, только рябь в воде бассейна, которую Егор видел с края платформы для прыжков в воду, – и никакого Ленина в этих бликах не отражалось, лишь солнечный зайчик и синие трусы одноклассниц.
Теперь Егор смотрел на заваленный мусором пустырь, где должен был стоять