Сергей Лебеденко – (не)свобода (страница 50)
Отец Дионисий вздохнул в трубку. Его уже отпустили из отделения благодаря своевременному звонку Леонова.
– Что я могу сказать? Я же действительно старался ради веры. Вы сами просили устроить в театре что-нибудь… такое.
– Но я не просил избивать людей, – отрезал Леонов. – Зачем давать врагам повод лишний раз над собой насмехаться? Разбили двери в театр, привели каких-то пьяниц, один там с дубинкой какой-то, другой с электрошокером…
– Они были трезвые, – хрипло возразил отец Дионисий. – Все.
– Подождите,
Отец Дионисий хмуро промолчал, потом выдал то, что ожидал Леонов:
– Христу это не мешало.
– Вы что же, отче, уже с Христом себя сравниваете? – ухмыльнулся бизнесмен.
Где-то фоном в трубку было слышно телевизор – Леонов прекрасно знал, что́ сейчас смотрит отец Дионисий; он тоже смотрел этот сюжет. На телике немного журили либералов, но в целом журналисты перешли на сторону разгромленного мероприятия – не в последнюю очередь потому, что под раздачу попали и несколько телепродюсеров. А главным заводилой протеста против «отечественных фундаменталистов» выступил худрук театра Цитрин, который в это время снимал кино в Питере.
«Я сейчас скажу очень странную вещь: я люблю ходить в церковь, – объяснял корреспонденту Цитрин. – Но не в нашу, не удивляйтесь, не в нашу, нет. А когда приезжаю на гастроли в Европу, стараюсь заглядывать. И вот почему-то, когда приходишь в берлинскую церковь или гамбургскую, или католический собор в Вене, – тебе никто не рассказывает о “традиционных ценностях”, тебя не изгоняют за то, что носишь джинсы. Зато говорят о смирении. Было бы здорово, если бы и у нас священники почаще об этом задумывались».
Дерзишь, режиссер! Неблагое помышляешь против православной церкви. Но Господь не любит дерзких. Надо сказать, Господь Леонова и отца Дионисия вообще мало кого любит, – но Леонов, по крайней мере, знает, как его можно задобрить.
…С другой стороны, в этот раз – как его задобрить?
На фоне поднявшейся после разгрома театра шумихи общественное мнение было целиком на стороне этих бесноватых. Слишком много защитников у них появилось – и прямо сейчас едва ли получится закрыть рассадник блуда.
Но Леонов умел ждать. Проиграна битва, но не война.
Трубку взяли не сразу. Голос был развязный – но, как всегда, не от алкоголя, а от наслаждения собственной властью.
– Фома Владиленович, давно не слышались! Кажется, последний раз это было, когда я еще работал в администрации?
– Да, Юрий Абрамыч.
Сдерживать злобу было очень трудно.
– Давайте сразу к делу. Его задержат завтра?
– Не понимаю даже, о ком идет речь.
– У меня был долгий день, Юрий Абрамыч. Очень долгий. А кроме того, – тут он вздохнул. – Вы и так уже выиграли.
На той стороне замолчали.
– Юрий Абрамыч?
– Да-да, я здесь, просто не каждый день тебе сдаются с церемониальной шпагой! Но я очень благодарен, – прокашлявшись, Бобров продолжил. – Да, Цитрина завтра задержат и пришлют в Москву. Прямо как курьерской доставкой. Жаль только, – в трубке мерзко захихикали, – что принимать подарок будут уже не ваши люди.
– А ваша ручная собачка – не помню имени, простите, – знает, для чего вам нужен театр?
– О, у нас будет время с ним поговорить об этом, не переживайте.
«Смотрите, как бы для вас подарок не оказался не по зубам», – пробормотал Леонов и бросил трубку. Хотел бросить буквально, но трубка была дорогая, так что он просто положил ее на стол. По телевизору показывали, как в Томской области задерживают дочь замгубернатора Мидренко. На дочери был костюм из последней коллекции «Gucci» и часы за двести тысяч долларов. Леонов выключил телевизор и вызвал такси.
А еще были допросы.
На первый ее забирал следователь Сергей Сергеев – такой же возмутительно правильный, как и его имя. Сергеев был в джинсах, рубашке поло и маске доброжелательного лакея.
– Не на допрос, – улыбнулся молодой человек. – Шо вы так шуг’аетесь? Это быстро и недолг’о. Давайте я вам помог’у.
Ноги всё еще были тяжелые. Еще и сердце опять заныло…
– Мне очень плохо, – не в силах больше сдерживаться, простонала Наташа. Ведь не хотела же реветь, а само как-то получилось; вот она, идет по коридору в сопровождении трех человек; сзади – серость, и впереди – серость, и только лампочки под старыми плафонами слишком ярко горят и глаза слепят.
– Ну, возможно, мы сможем что-нибудь сделать, – молодой человек в рубашке поло обернулся через плечо и сочувственно улыбнулся. Наташа сделала над собой усилие и выдала ему в ответ тоже какое-то подобие улыбки. Черт его знает… Ей, конечно, говорили не доверять следователям и не подписывать ничего, но этот, молодой, собой хороший, с небольшой горбинкой на носу и открытым взглядом, казался вполне неплохим парнем. Ну, или отсутствие формы играло его облику на руку.
Они шли какое-то время по коридору, иногда сворачивая, а иногда спускаясь по грязным лестницам. Плотная надзирательница в высоких берцах посвистывала, стуча ключами по перилам лестницы, и ее шаги следовали за ними, словно домашнее привидение изолятора.
Потом Наташу посадили в железную коробку фургона, где было тесно и очень душно. Они катили по разморенным жарой московским улицам, в зарешеченное окошко дул ветерок, и в какой-то момент у Наташи даже перестала кружиться голова. Наташа не могла видеть, где они едут, но наверняка ведь ехали по обычным улицам, и там обычные люди шли по своим повседневным делам, – но теперь, из автозака, каждое их действие казалось Наташе чем-то вроде праздника персональной свободы. Вот мамаша в платье и джинсовой куртке катит коляску. Они останавливаются, мама берет ребенка на руки и начинает укачивать. Зареванное лицо у малыша, он крепко хватается за воротник маминой куртки. «Сколько лет пройдет, прежде чем он узна́ет, что людей можно сажать в душные комнаты с зарешеченными окнами?» – подумала Наташа.
…Их высадили у приземистого белого дома: фасад захвачен в скобы двух флигелей, а от протекающей рядом шумной московской суеты дом отгородился плотной стеной деревьев. Сильно выступающие карнизы придавали зданию сходство с полицейским, слишком глубоко надвинувшим на глаза фуражку.
Наташа попросила снять наручники с затекших запястий, но надзирательница лишь равнодушно покачала головой.
Через проходную они прошли быстро – заминка возникла только у лифта, потому что Наташе внезапно стало плохо, ее начало мутить, так что на час раньше пришлось принять таблетки, которые ей передавала старшая дочь Даша.
– И обязательно было везти меня сюда на допрос, а не допросить прямо в СИЗО? – спросила Наташа. – Я же без таблеток и передвигаться нормально не могу, сами видите.
– Распоряжение начальства, – пожал плечами Сергеев. – Можете потом ходатайствовать о дальнейшем проведении следственных действий в СИЗО.
В кабинет они зашли, пройдя по незапоминающемуся коридору, в котором всё еще был стойкий запах краски. Когда Наташа вошла в одну из обитых дерматином дверей, она услышала, как за ними щелкнул замок, а следом забряцали ключи.
Ее адвоката в комнате ожидаемо не было. За столом сидели двое. Они представились и пригласили садиться.
Спиной к окну, поблескивая звездочками в свете лампы, размещался следователь Романов. Он был заметно старше второго – тот, сутуловатый, с вытянутым лицом и немного усталый, по фамилии Уланов, был как раз похож примерно на то, что представляешь при слове «следователь».
Ровно посередине стола, словно установленная маниакальным перфекционистом на равном расстоянии от следователей, располагалась пепельница. Почти чистая, разве что на краю ее покоился разломанный бычок. Просыпавшийся на донышко пепел еще дымился.
В окно кабинета было видно тихий переулок, сквозь решетку в комнату проникало солнце.
Ощущение было примерно как в школе на политпросвете: тебе вроде можно делать что угодно, но из класса-то всё равно не выпустят. Сиди и терпи.
– Наталья Г’риг’орьевна, я хотел бы сразу вам сказать, – вкрадчиво нарушил тишину Сергеев. – Мы настроены только на разумное сотрудничество и рассчитываем на ответную открытость. Нихто не собирается на вас давить.
Наташа слегка улыбнулась, но внутренне напряглась.
– И в рамках сотрудничества, – голос Романова оказался глубоким и хриплым, но более мягким, чем она ожидала, – мы хотели бы, чтобы вы ознакомились с документом и сказали свое мнение.
Он извлек из папки лист бумаги и протянул его Наташе. Это был заполненный протокол допроса с показаниями Маславской Н. Г.
– Это предварительный документ, если что, – сказал Уланов. – Он вас ни к чему не обязывает.
Бумага говорила от имени Наташи, но не ее словами: словно сломанный радиопередатчик, который настроили на прием монотонного сигнала, начитанного незнакомым голосом. Голосом, от которого по коже побежали мурашки.
Наташа узнала из «показаний» бухгалтера театра Шевченко Маславской, что в 2011 году режиссер Цитрин уверил свою «преступную группу», состоявшую из Матвеева и Маславской, что с госдотации можно получить «хорошие деньги» в размере двухсот миллионов рублей. После этого новообразованная группировка хорошо отметила сделку, причем Цитрин заказал себе дорогой стейк с кровью и запивал двенадцатилетним виски.