Сергей Лебеденко – (не)свобода (страница 40)
– Мне надо кое-кому позвонить, погоди.
Она достала из сумки телефон и набрала Константиныча.
На палевые, свежеокрашенные стены Н-ского районного суда ложилась пузатая тень наплывшей на солнце тучи. Ветер усилился, вечером обещали грозу, первую этим летом, и скоро туча полностью закрыла солнце. Веселенькое под лучами здание суда в момент сделалось мрачным и каким-то унылым. Еще и окно во всём здании горело всего одно – на втором этаже. Не суд, а особняк из ужастиков. А ведь это тот самый суд, который должен был стать вотчиной Марины – и операция прошла бы без сучка, без задоринки, если бы им с Егором не устроили ночное «маски-шоу». Да бери уже трубку, черт бы тебя побрал!
– А я как раз собирался тебе звонить, – голос теплый, но слегка напряженный. Готовится давать отпор опозоренной и униженной подопечной. Победители-учителя отбирают у учеников тренировочную шпагу и ломают о колено.
– Почти не сомневаюсь, – как можно более ядовито произнесла Марина, после чего пошла в атаку, не давая ничего сказать в ответ: – Я всё надеюсь понять, что происходит, Константиныч. Кто под меня копает?
– Никто не копает, – произнес ментор таким тоном, как если бы ему пришлось втолковывать Марине, откуда берется радуга. – Обычное экономическое дело. Просто случившееся с не тем человеком.
– Ты мог хотя бы предупредить, что такая херь намечается.
Очередной вздох. Очередной гребаный вздох по ту сторону линии. О, как бы Марина хотела услышать наконец ответы вместо вздохов.
– Ну кто ж виноват, что так всё совпало, Мариш? Ты вот на меня пеняешь, а я за что получил, за то и продаю, – он крякнул, как заправский функционер, и пошпарил дальше по рельсам процессуального лексикона: – Поступил материал, следователи негативно оценили связи твоего мужа и этого его партнера, как там его… Вот теперь посидят, посмотрят. Оценочку произведут материалов, потом передадут прокурору, всё чин по чину. А твои карьерные перспективы в полном порядке, – если не считать, конечно, того, что ты никак не хочешь браться за дело с театром. И сильно меня расстраиваешь, потому что кандидатов получше на председательство Н-ского суда у меня нет.
– Не серди меня, – сказала Марина. – Я знаю, что ты сейчас врешь, потому что мы с тобой делали ровно такие же вещи. С губернатором тем, Черных, помнишь?
Молчание. Естественно, он помнил. Просто хотел, чтобы до нее самой дошло. Только вот
– Поэтому я и спрашиваю, Константиныч. Что такое я сделала, что кому-то понадобилось прямо сейчас достать папку на Егора?
В ответ – шумный вздох и гулкий стук о дерево – не то керамики, не то стекла.
Марина посмотрела на Сашу. Залез в телефон, играет в какую-то ерунду типа стрелялки: падаешь с парашютом на крышу городского дома и дальше стреляешь в камуфлированных людей в арафатках. Это называется «королевская битва», объяснял ей как-то Саша. Все против всех. Наверно, вариант «ты против тех, кто тебя воспитал» там тоже присутствует.
– Ты ничего не делала, Марина.
– Окей, допустим, я тебе поверила. Мужа судьи можно арестовать просто так, потому что кому-то моча в голову стукнула. И что, театральное дело поможет мне его вызволить обратно?
– Всё было совсем не так, – голос Константиныча звучал устало.
В любой другой ситуации она бы его пожалела, но тут почувствовала злость – это не его, ленивого зампреда, таскают по судам в качестве жены подсудимого и потенциального свидетеля, так кто тут должен быть усталым?
– Но об этом я и хотел поговорить, собственно.
– Так говори. Пока у меня тут ребенка не хватил нервный срыв за то, что его отца в наручниках увезли в душном автозаке у параши сидеть. Как рецидивиста какого или навальниста.
– Мам, у меня…
– Тихо.
– Не по телефону, Мариш. Видишь черную «бэху»?
Внедорожник был припаркован аккурат задом к Марининой «ауди», так что не увидеть его было трудно.
– Ну, вижу. И что? Выслал наружку за мной?
– Марин, давай без нервов, ладно? Я всё еще твое начальство, – с ноткой раздражения заметил Константиныч, после чего продолжил мягче: – Я понимаю, что всё это неприятно, конечно, но я не хочу, чтобы ты из-за своего упрямства и вот этой вот… твоей блажи упустила сейчас очень хороший вариант. А я вместе с тобой хочу разобраться в том, что происходит, и как выйти нам всем из ситуации лучшим образом.
Хотела выругаться, но на скандал уже не было сил.
– Короче: это поможет вытащить Егора из «Лефортово» или нет?
– Приезжай, поговорим… Водитель может отвезти пацана к вам домой, пока мы с тобой…
– Нет. Саша едет со мной. И хрен я теперь кого-нибудь из моей семьи отпущу одного с твоими архаровцами, Константиныч.
– Ты же мне была всегда как… – Еще один вздох.
Охота тебе отыгрывать отеческие чувства, старый ты жучара? Марина вдруг поймала себя на мысли, что она не знает, есть ли у Константиныча дети. Однажды она слышала, будто бы его сын гнал на большой скорости и попал в аварию, однако дело замяли тогда. Но в остальном ее ментор держал семью как будто где-то в тени, словно глава мафиозного клана; в каком-то смысле он таким главой и был. И Марина теперь очень хорошо его понимала.
– Ладно. Садитесь в машину, там разберемся.
Минуту спустя черная «бэха» жирно заурчала и полоснула нагрянувшую на Москву серость красными стоп-сигналами.
– Пойдем, малыш, – сказала Марина и даже взяла Сашу за руку, словно маленького. – Пора спасать папу.
Когда Марина с Сашей приблизилась к «бэхе», тонированное стекло опустилось, и оттуда выглянул коротко стриженный молодой человек в пиджаке поверх черной футболки. С тонкой и длинной шеи свешивалась золотая цепочка. На правой руке, сжимавшей кожаный руль, поблескивали черные же кольца, хорошо выделявшиеся на бледной коже. Раньше бы так выглядели подручные каких-нибудь криминальных авторитетов, а теперь – водители у судей.
– Марина Дмитриевна? Садитесь, чё на ветру стоять.
«БМВ» рванула на север, вдоль переулков и залитых электрическим огнем улиц. Шуфутинский ревел из динамиков о том, как его забрали прямо из кровати малолетки, и Марина поежилась: казалось, певец сидит прямо тут, на кожаном сиденье салона, и орет им с Сашей прямо в ухо о своей нелегкой гумбертовской судьбе, причем так, чтобы пацана пробрало и он понимал, как жить надо. Водитель, кажется, понял, что переборщил с децибелами шансона, и, выруливая на Делегатскую, прикрутил громкость.
– Вы уж простите, – он улыбнулся зеркалу заднего вида, – музыка просто хорошая, – и зачем-то добавил, вздохнув: – Наша, народная.
Марина промолчала. Саша продолжал убивать врагов в телефоне.
Москва за окном превратилась в набор штрихов, эскизов, моментальных фотографий – вроде бы знакомых, но как бы и незнакомых одновременно: приземлившийся посреди бетонно-стеклянного вольера Олимпийский, брутальная линейность Марьиной Рощи, теряющиеся за линией тополей Сокольники с подсвеченными рассеянным фонарным светом церквями, словно подмасленные зигзаги трамвайных путей, холодные витрины магазинов, выстроенные рядком, словно на музейной экспозиции, знакомые широкие разъезды на Преображенке… Когда ни о чем думать не можешь, кроме череды странных разговоров, звонков и умолчаний, знакомые улицы начинают казаться вовсе чужими, словно ты турист, который в первый раз попал в незнакомый город, и всё здесь кажется незнакомым: светофоры горят не так, салон машины пахнет не той кожей, как-то по-другому расставлены дорожные знаки, на поворотах у хрущевок самой первой серии, каменных и зеленоватых, как будто сошедших со страниц Лавкрафта, брызжет огнями вафельная разметка дороги…
На вечерних улицах было тихо. Рабочий в спецовке сдирал афишу с каким-то улыбающимся артистом и натирал валиком опустевшее место. Бабушка с тележкой в руках пыталась забраться в трамвай. На балконе на фоне мутно-желтого света стояли две тени и курили, разбрасывая по ветру едва видный дымок. По огромному электронному экрану ширилась батальная сцена с очередной победой российских войск. Под ней на ступеньке музыкант с длинными слипшимися волосами и плотном, на несколько размеров больше его, свитере складывал гитару в чехол. Уставшая и сонная машинистка трамвая сигналила затормозившему на путях «Фольксвагену».
Мосгорсуд – стальной барабан со стеклянными глазами-окнами. Издалека он напоминает перевернутую чернильницу. Два фонаря подсвечивают уходящие ввысь пилоны. Это не место, где выносят приговоры и подписывают постановления, это – храм, скрытый за полосатым стальным забором, поверх которого недвусмысленно бронзовеет щит и перекрестие двуручного меча. С рукояти меча свешиваются весы, и у праздного прохожего может возникнуть вопрос: как один человек мог бы справиться с этим арсеналом? С щитом в руках не удержишь двуручный меч, а взяв меч наперевес, чаши весов придется отбросить куда-то в сторону. Можно, конечно, держать в руках одновременно и весы, и щит, но тогда рано или поздно кто-то может решить, что твоя голова слишком удачно ложится под очень кстати оказавшийся под рукой меч…
«БМВ» притормозил у самых ворот суда, и водитель учтиво раскрыл дверь с пассажирской стороны навстречу холодному июньскому вечеру.
«Будто меня привезли на казнь», – поежившись, подумала Марина, минуя калитку. Правда, с чего она, собственно, решила, что ей что-то угрожает? Почему она думает не о Егоре, а о себе?