Сергей Лебеденко – (не)свобода (страница 42)
Константиныч плюхнулся в массивное кожаное кресло и расправил костюм. На руках в свете настольной лампы блеснула
– Я уже начал беспокоиться, не случилось ли чего, – он жестом пригласил Марину усесться в кресло напротив.
– Ничего, кроме волнующей меня темы. – Марина медленно приземлилась на стул. – Я так устала, Константиныч…
– Я тоже. Скорее бы конец года.
– Скорее бы.
Помолчали. Секретарша Марина впорхнула с кофе в фарфоровых чашках и, молча поставив их ровно напротив друг друга, скрылась за дверью.
– То есть ты нашел другую помощницу-Марину, но более способную?
– Не ревнуй, – усмехнулся Константиныч.
Против воли Марина улыбнулась. Оглядела кабинет. На противоположной от карты стене, чуть ниже картины с колокольней, на крючках плашмя лежал пулемет. Такой, как в фильмах про войну из Марининого детства: похожий на флейту ствол со сложенными сошками тянулся вдоль полок, упирался в магазин-барабан и пистолетную рукоятку, которая плавным изгибом врезалась в деревянный приклад. Штука выглядела солидно и жутковато. В том смысле, что жутко было представить, сколько она могла стоить.
Марина вопросительно перевела взгляд на Константиныча.
– Что? А, это? – Он разблокировал айфон в черно-золотом чехле и, поводив пальцем, показал Марине. Вот Константиныч у костра, в черной каске (пузо выпирает из формы), вот он же – в неглубоком окопе, с другим солдатом в зеленой униформе, в котором Марина признала отдаленно знакомого районного прокурора. Вот он с пулеметом – отвернулся от прицела, улыбается в камеру. – Ну скучно мне стало, Марин. Ничего не происходит, всё само крутится-вертится, бумажки, нервы тут с этими Навальными… Вот ребята из Главного следственного пригласили на мероприятие, ну и я такой – а чего бы и нет? – Он повернул экран к себе, стал просматривать галерею. – О, тут еще видео есть, показать?
На видео Константиныч с прокурором округа горлопанили песню, из всех слов которого Марина разобрала только «Рейн».
– Так что вот. – Он положил телефон перед собой.
– А вот тут, – Марина кивнула на пулемет, – зачем?
– Завтра с утра опять поеду, – Константиныч опустился обратно в кресло, – надо же развеяться после Хозяйкиных совещаний. Она знаешь чего устроила?
Марина приподняла бровь.
– Что, опять у нее опоздуны и чего заседания откладываете?
– Не-е-ет, – Константиныч махнул рукой. – Это фигня, Марин, это прошлогоднее. Она теперь, наоборот, вся на взводе. Сейсмическая активность повысилась, хе-хе. М-да. Ходит по кабинету и вот так, – он стукнул кулаком по столу, так, что обе чашки кофе звякнули, – хреначит. Говорит: чего показатели упали так у нас?
– У нас – это у кого? – не поняла Марина. – В Мосгоре?
– Вообще. Типа, слишком много дел возвращают. Надо лучше работать, надо меньше разборок с прокурорскими. И со следствием тоже.
Марина закатила глаза.
– Ну, вот, – развел руками Константиныч, потянувшись к стоявшей на краю стола жестяной фляжке – покрашенной в грязно-зеленый цвет, под войну, – такие у нас теперь порядки. Кстати, по тебе тоже поднимали вопросик.
Марина не заметила, как выпрямилась и опустила на блюдце уже поднятую чашку с кофе.
– Это из-за газеты? Что пуговицу потеряла?
Константиныч, кряхтя, потянулся за ежедневником, пролистнул несколько страниц, шмыгнул носом и опустил палец на страницу.
– Ну вот тут показатели отмененных приговоров… У тебя были проблемы с апелляцией?
– У меня за последний год ни одного приговора не отменили, – пробормотала Марина. – И по резонансным делам тоже. Вот тот адвокат, которого возили по ступенькам отделения лицом, когда…
– Это тот, который наделал себе синяков, а потом выставил себя жертвой режима? – усмехнулся Константиныч. – Ну да. Но что-то отменяли, ниче не поделаешь, записано. Вот на апелляции какому-то хрену два года колонии накинули.
– Мне принесли дело о наркоте с секретным свидетелем и никаких больше доказательств. Что я должна была делать? – воскликнула Марина. – Я теперь должна отвечать за то, что следствие недоработало?
– Марин, не кричи, ну что ты как маленькая, – брови Константиныча собрались в складку. – Я всего лишь передаю, что говорилось, и по отдельным делам. Я-то тут при чем? Но раз уж зашла речь, – он допил разбавленный кофе из чашки и посмотрел прямо на Марину – взгляд был мутный, – ну ты чего, не знаешь, как дела по 228-й работают? Да у них там конвейер.
– Я федеральный судья, а не продавщица, – проворчала Марина. – У меня есть дело, я его решаю, а какой там конвейер…
Константиныч мрачно покачал головой.
– Смотри, Марин, еще либералкой заделаешься. Так, а вот это еще, – он сощурил подслеповатые глаза, – условное наказание Аюмовой. Гражданина в метро ножом пырнула. – Константиныч строго посмотрел на Марину.
– Статью о необходимой обороне никто не отменял.
– Ну, в общем, вот так. – Константиныч захлопнул блокнот и вернул на место, положил, правда, криво. – В конце года будут обсуждать твою кандидатуру на председателя Н-ского районного, но перспективы, конечно…
– Так что там с Егором?
Константиныч глубоко вздохнул, потом зажмурился и снова открыл глаза.
– Не стоило мне пить.
– Так выпил уже.
– Может, тебе тоже?
– Нет, спасибо.
– Ну в общем. – Константиныч поднялся с кресла, подошел к окну, отодвинул штору. В глаза ударил свет от фонаря прямо возле окна. – Ты говоришь, что не знала, что твой муж был в доле с теми квартирами. Которые предлагали по одной цене, а перепродавали по другой другим людям. Его напарник был в доле точно, насчет Егора там непонятки. Я тебе, – тут он обернулся и поднял ладонь, – верю, конечно, тут вопросов нет, но и ты мне поверь: тут никакого подтекста сначала не было.
– «Сначала»? – удивилась Марина.
– Да. Потом дело передали в Главное следственное по Москве. И вот там, – он вернулся в кресло, чем-то очень озадаченный, – вот там подтекст появился.
Марина прыснула, отвернулась, пытаясь удержать смех.
– А я уже на секунду поверила, что кто-то и правда пытался разобраться, что там на самом деле произошло.
Константиныч выразительно молчал.
– Это всё из-за театрального дела, да?
– Да. Хотят, чтобы ты вела это дело. Ну, и с понятным результатом.
– Директора посадить?
Константиныч вздохнул.
– Не только.
Марина замерла с открытым ртом.
– Ого. На Цитрина руки решили поднять? А Хозяйке это всё зачем? Он ее эстетическим чувствам не угодил?
– Не Хозяйке.
В комнате повисла тишина. Константиныч потянулся к фляге.
– А кому…
– Марин, пожалуйста, – остановил ее жестом ментор. – Давай остановимся на этом, и ты мне скажешь: да или нет.
Смешок вырвался у Марина как-то сам по себе.
– Подожди, давай проясним. То есть, свобода моего мужа и мое председательство будущее зависит от того, соглашусь ли я на твоих условиях судить директора театра или нет?
Константиныч ничего не сказал, но взгляд его был выразительнее некуда.
Снаружи донеслись звуки метлы – дворник вышел подметать двор. Ветки бились в стекло на холодном ветру. На столе Константиныча остались две чашки: одна пустая и другая с остывшим кофе. И без единой капли виски.
Любимыми Сашиными играми были стратегии и муравейник. В каком-то смысле муравейник тоже был стратегией: он уже выращивал вторую колонию краснобрюхих малышей с тонкими усиками и подвижными лапками и всё ждал, когда наконец вылупится вторая королева. Жаль, конечно, что его муравьям воевать не с кем. Но в магазине сказали, что стравливать две колонии нежелательно. Может произойти большой беспорядок. Саша колонию противников выращивать не стал, зато с удовольствием наблюдал, как муравьи осваивают новое жизненное пространство в аквариуме, где до недавнего времени плавали папины рыбки гуппи. Но за ними нужен был особый уход, а папа был очень занят, так что рыбки сдохли. Сашу рыбки не очень интересовали, поэтому ему было их не жалко. Зато его муравьиная империя могла вырасти до размеров шкафа.
Но муравьев с собой не возьмешь, так что он играл в «колду» и расстреливал противников в черной форме, которая чем-то напоминала чуваков из суда, которые вели папу на суд и потом увозили в тюрьму. Саша был уже достаточно взрослый, чтобы понимать, что чуваки в черном просто делают свою работу, но всё же ему хотелось как следует треснуть одному из них, чтобы он отстал от папы. Сашу сдержало только то, что маме бы такой ход событий не понравился. Дело было только в этом – честно-честно.
Из кабинета своего начальника мама вышла печальная и какая-то задумчивая.