Сергей Лавра – София в «Унесённых ветром» (страница 2)

– Что… за чёрт? – выдохнула София, ее голос был полон ужаса и полного непонимания.

Кучер, мужчина средних лет в темно-синем камзоле с золотыми пуговицами, обернулся к ней. Его лицо было доброжелательным, но в глазах читалась легкая тревога.

– Осторожнее, мисс, камень скользкий после дождя, – предупредил он, протягивая ей руку, чтобы помочь выйти.

София, словно во сне, спустила ногу из кареты. Ее кроссовок, кед с надписью «I ❤️ Moscow», приземлился на мокрый булыжник. Под подошвой раздался характерный, хрустящий звук, похожий на хруст кости. Этот звук, этот осязаемый, физический контакт с реальностью, был последней каплей. Это было не галлюцинация. Это было не сновидение. Это было слишком реально, слишком детализировано, слишком… живое.

– Мисс, пожалуйста, не стойте на улице, – раздался еще один голос. К ней подошла горничная – молодая женщина в строгом черном платье и белоснежном фартуке с кружевной отделкой. Ее лицо было серьезным, но в глазах светилось искреннее желание помочь. Она подхватила багаж Софии – но это был не ее рюкзак. В руках горничной был старинный, кожаный чемодан, обитый медными уголками, с замком в виде львиной головы.

– Мисс О’Хара ждёт вас в гостиной. Она очень нетерпелива, – сказала горничная, слегка наклонив голову.

София замерла. Ее разум, и без того находящийся на грани срыва, окончательно отказался воспринимать происходящее.

– О’Хара?.. – едва слышно прошептала она, ее губы едва шевелились. – Скарлетт?

– Да, мисс, – с легким удивлением ответила горничная, видимо, не понимая, почему гостья так удивлена. – Мисс Скарлетт О’Хара из Тары. Она сказала, что вы её особая гостья из Северных штатов.

София машинально посмотрела вниз, на свою одежду. На ней были все те же самые джинсы, тот же самый свитер и те же самые кеды с московской надписью. Это было абсурдно. Это было невозможно. Это нарушало все законы физики, логики и здравого смысла.

«Нет. Такого не бывает», – пронеслось у нее в голове. «Я – в книге. Настоящей. Я – в 1859 году».

Она сделала еще один шаг вперед. Под ее ногами хрустнула красная верджинская земля – та самая земля, которую так любила Скарлетт О’Хара. Воздух, такой теплый и влажный, был наполнен ароматом жасмина и далеким, едва уловимым запахом дыма от костров. И в этот момент, в ее голове, словно молния, пронеслась мысль, которая была одновременно и ответом, и новым вопросом:

«Если время – это не река, текущая в одном направлении, а библиотека, где каждая эпоха – это отдельная книга на полке, то, возможно, меня только что провели в самый главный, самый запретный читальный зал. И я – не читатель. Я – Ключ. И моя задача – не читать, а… помнить».

Глава 2.Гостинная и зелёные глаза

Атланта, Джорджия. Весна 1859 года. Особняк Уилксов.

Воздух был густым – не от жары, хотя май в Джорджии уже вовсю заявлял о себе, а от ожидания. Ожидания чего-то грандиозного, неотвратимого, судьбоносного. София стояла на мраморных ступенях парадного крыльца, и её сердце билось так громко, что, казалось, его стук должен был разнести вдребезги хрупкую иллюзию этого мира. Она не дышала. Она не могла. Её лёгкие отказывались принимать этот воздух – воздух, пропитанный ароматом жасмина, воска, дорогого табака и чего-то ещё… чего-то неуловимого, но неотвратимого. Запаха времени. Запаха прошлого, которое ещё не стало историей, а было живым, пульсирующим настоящим.

Она переступила порог.

И мир изменился.

Это был не просто переход из улицы в дом. Это было пересечение границы. Границы не географической, не политической, а метафизической. Границы между эпохами, между реальностями, между жизнями. София чувствовала, как под её кедами – её нелепыми, неуместными, современными кедами – холодный, полированный до зеркального блеска мраморный пол. Каждый шаг отдавался эхом в высоком, уходящем ввысь холле, где тяжёлые бархатные портьеры, словно занавес в театре, отделяли одну сцену жизни от другой.

Прихожая Уилксов была не комнатой – это был манифест. Манифест богатства, власти, укоренившейся традиции и незыблемого порядка. Стены, обитые тёмным деревом, были увешаны портретами. Десятки, если не сотни, лиц смотрели на неё сверху вниз. Суровые, надменные, уверенные в своей правоте и вечности. Мужчины в генеральских мундирах с медалями, похожими на звёзды, упавшие с небес; женщины с осиной талией, затянутой в корсеты до предела, с лицами, застывшими в масках аристократического достоинства. Их глаза, написанные маслом, казалось, следили за каждым её движением. "Кто ты? – спрашивали эти глаза. – Что ты здесь делаешь? Ты не принадлежишь этому миру."

Запах пчелиного воска, которым натирали полы, смешивался с ароматом свежесрезанных цветов – камелий и роз, стоявших в огромных фарфоровых вазах, и с едва уловимым, но настойчивым ароматом дорогого сигарного табака, доносящимся из мужского кабинета где-то в глубине дома. Это был запах мира, который скоро рухнет, но пока ещё царил, величественный и самодовольный.

Горничная, одетая в строгое чёрное платье с белым передником и чепцом, скромно, но с достоинством, сделала шаг вперёд. Её движения были отточены годами службы. Она поклонилась – не глубоко, но с уважением, положенным гостю, – и протянула руки, чтобы помочь Софии снять… накидку.

София замерла. Накидки не было. На ней были джинсы, футболка и лёгкая куртка-ветровка. Совершенно неуместные, совершенно чуждые этому миру вещи. Горничная, однако, действовала так, будто видела перед собой даму в шелковом плаще с меховой оторочкой. Её пальцы слегка коснулись плеч Софии, имитируя снятие воображаемой ткани.

София вздрогнула. Это было не просто неловкое недоразумение. Это было испытание. Испытание её способности вписаться, притвориться, выжить. Горничная, возможно, почувствовала её замешательство, её чужеродность. Она чуть склонила голову и, понизив голос до едва слышного шёпота, произнесла:

– Не бойтесь, мисс. Здесь рады всем гостям. Особенно… особенным.

В её тоне не было ни насмешки, ни подозрения. Было что-то иное – понимание. Понимание того, что иногда в этот дом приходят не просто гости, а люди, несущие с собой тайну. Или проклятие. Или судьбу.

София кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она сделала шаг вперёд, в сторону двойных дверей, за которыми доносился шум. Шум жизни, шум праздника, шум уходящей эпохи.

Двери распахнулись, и Софию накрыла волна звука, света и запахов. Это был не просто зал – это был вихрь, смерч, поглощающий всё и вся. Гигантская хрустальная люстра, свисающая с высоченного потолка, была увешана сотнями свечей. Их пламя, отражаясь в десятках зеркал, расставленных по стенам с расчётом и изяществом, превращало пространство в океан мерцающего, пляшущего света. Каждая искра, каждый блик создавали иллюзию бесконечности, бесконечного танца, бесконечного праздника.

Стены были украшены позолоченными рамами с картинами в стиле рококо – пасторальные сцены, мифологические сюжеты, портреты вельмож. Под ногами – ковры, привезённые из Персии, с замысловатыми узорами, в которых терялся взгляд. Окна, закрытые тяжёлыми шёлковыми шторами цвета бордо, слегка колыхались от лёгкого сквозняка, будто сам дом дышал, живой и величественный.

А шум… Шум был всепоглощающим. Это был симфонический оркестр жизни: звуки вальса, льющегося из углового зала, где музыканты, одетые в чёрные фраки, играли с виртуозной лёгкостью; звон хрустальных бокалов, сталкивающихся в тостах; смех – звонкий, кокетливый, немного натянутый; шелест тафты, шёлка и парчи, когда дамы, словно экзотические птицы, проносились мимо в пышных кринолинах; низкие, уверенные голоса мужчин, обсуждающих политику, лошадей и урожай хлопка.

София стояла у стены, прижавшись к холодному мрамору колонны, пытаясь слиться с ним, стать невидимой. Она чувствовала на себе десятки взглядов. Любопытных, оценивающих, презрительных, заинтересованных. Её джинсы и куртка выделялись, как чёрная овца в стаде альбиносов. Люди перешёптывались, указывали веерами, прятали улыбки за бокалами. Она была аномалией. Ошибкой в коде этой реальности.

Она оглядывалась, пытаясь найти хоть что-то знакомое, хоть одну опору в этом бурлящем море чуждости. И тут она увидела Её.

Она стояла в центре зала, окружённая толпой поклонников – юношей в белых перчатках и безупречных фраках, которые вились вокруг неё, как мотыльки вокруг пламени. Но пламя было холодным. Скарлетт скучала. Её поза была безупречна – прямая спина, слегка откинутая голова, – но в глазах читалась скука, граничащая с презрением. Она была прекрасна, ослепительно прекрасна. Её тёмные, густые локоны, искусно уложенные и украшенные изумрудной диадемой, отливали в свете свечей, как воронье крыло. А её глаза… Её знаменитые зелёные глаза. Они не просто сверкали – они бросали вызов. Вызов всему миру, всем правилам, всем условностям этого бала, этого общества, этой эпохи. Они говорили: "Я знаю, что вы все скучны. Я знаю, что вы все предсказуемы. Попробуйте меня удивить".

И в этот момент их взгляды встретились.

София почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это был не просто взгляд. Это был удар. Скарлетт, словно почувствовав магнитное притяжение чужой, необычной энергии, повернула голову и посмотрела прямо на неё. На мгновение в её глазах мелькнуло удивление, затем – интерес, а потом – решимость.