Сергей Кусков – Записки начинающего феодала (страница 35)

А я считаю, что МОИ крестьяне должны быть богаты! Что нельзя драть с них три шкуры и забирать последнее! Потому, что богатый крестьянин = сытый крестьянин, он будет работать хорошо, у него будут для этого силы! А ещё такому крестьянину есть что терять! Ибо когда тебе терять нечего — то и на окружающих начхать, а когда за тобой семья и дети — не побыкуешь, верно? А значит мой сытый крестьянин тем более будет хорошо работать и правильно себя вести, порядки не нарушать! Просто потому, что иначе что имеет — потеряет! И все, кто не разделяет мои ценности — враг мне! Ибо эти люди не хотят, чтобы я был богатым!

А богатство мне приносит труд крестьян! — хапнув воздуха продолжил я шоу. — А если кто-то не хочет, чтобы я был богат и обдирает МОИХ людей, забирая последнее — как думаете я должен к такому человеку относиться? Все слышали? И передайте тем, кто не слышал! Рикардо Пуэбло любит своих людей! Он холит своих людей и запрещает просто так драть три шкуры! А иначе — ты враг его, а он врагов не прощает!

Толпа зрителей, стоящих с разных сторон от шеренги заключённых, а также стража на стене и башнях (построение зеков было за стенами замка, но прямо у рва, под стеной; бежать всё равно бесполезно — в поле конные разъезды Вольдемара, никуда из степи не денешься) начала громко перекликаться, обсуждая услышанное. Озадачил.

— Спасибо, ваше сиятельство! До конца дней верен буду! Только судите гадину справедливым судом!

— Если не справишься, решение не сможешь принять — в Пуэбло его тащи, — снова повернулся я к Ансельмо. — Я приму. Но если вопиющие факты будут — можешь сразу на ближайшем дереве повесить. И нового старосту заместо сразу назначь. Только это… — Тяжело вздохнул, представляя, сколько на квестора вешаю работы. — Нет, вначале — Аквилея. Вместе поедем, я на север, ты на запад. А оттуда сделаешь турне по графству. И да, можешь делать проверки работы ЛЮБОГО старосты. Виселицами не злоупотребляй, если что в Пуэбло тащи, но по рукам супостатам давай.

— Слушаюсь, ваше сиятельство! — вытянулся по струнке квестор. Поход в Аквилею с отроками, профессиональными военными, даром для него не прошёл.

Таких жалобщиков было ещё четверо. Ансельмо всё записал, обещал разобраться, но после, как время будет. Составит маршрут, покажет мне перед отъездом в Аквилею.

— А если задержусь… Может помощников пошлю? — спросил он.

— Нет, — покачал я головой, — нельзя помощников. Если задержишься — лучше позже поедешь. Потому, что право вершить суд имеет только граф. Ты — его рука, его магистрат, я доверяю тебе проверку на казнокрадство и воровство, доверяю вершить суд за такие преступления если доказательства вопиют. Но уже твои помощники — лишь помощники графского квестора. И прав на принятие решения от своего имени я им дать не могу.

Ансельмо вздохнул.

— Дел у меня что ли больше нет, по графству ради старост мотаться? После этой поездки ещё больше дел навалится, разрази меня гром!

— Думай, Ансельмо, как выкрутиться. У тебя голова не только чтобы шляпу носить. И набери себе помощников. Много не надо, но чтобы были толковыми и расторопными. Могли справиться с поставленными задачами. Если в крепости — выкупи, деньги у тебя есть.

— Прямо из крепости? — округлил он глаза.

— А что тебя смущает? — усмехнулся я и побрёл к скучающему Дружку. Поедем, установим этот грёбанный камень, а алкоголики-тунеядцы пусть начинают копать. Работы им до весны хватит.

ФСИН пока создавать не буду. Создам одновременно преторство (МВД), ФСИН и МинЮст, по мировым судьям. И сразу разграничу ответственность. Пока пусть Эстебан порулит — Прокопий ему доверяет, но я не Прокопий. Справится — повышу.

— Ну как?

— Сладко… — потянул мальчишка. Сын вольной кухарки, заводила их компании, то есть замковой стайки ребятни. Мы тоже когда-то участвовали в делах такой же стайки, и, несмотря на то, что чувствовали, что наши родители тут главные, неформальными лидерами не были. Ни я, ни Астрид. Разумеется, нас никто не обижал, мы никогда не были в стайке на последних ролях, но именно неформальными заводилами быть не получалось. Дети это святые люди, они не видят социальной разницы и воспринимают всех такими, какие есть, без наносного сословного и иерархического.

— Ещё хочешь? — непроизвольно улыбнулся я мыслям. Желаешь понять кто рядом — посмотри на реакцию ближайшего ребёнка.

— Хочу! — уверенно кивнул мальчонка. Наших ему лет десять, рассудительный. И, кстати, вовсю уже помогает матери, правда время на игры всё равно остаётся. В замке жизнь легче, чем в окружающей его пасторальной средневековой действительности.

— Держи! — протянул ему второго «петушка». Часть сиропа мы разлили по небольшим стаканчикам, в которые воткнули соломинки. И теперь получились тёмные коричневые цилиндрики сахара, горько-сладкого, с карамельным привкусом, на палочках, как петушки из моего детства. Правда, без формы, просто твёрдые куски. Формы потом будем делать, сейчас надо было понять, что такое вообще возможно. И коричневые, ни разу не прозрачные — обидно, но и тут будем работать. Хотя на самом деле местным и так зайдёт — кроме меня тут сахар и леденцы некому и не с чем сравнивать.

— Следующий! Кто следующий? — обернулся я ждущей вердикта стайки из полутора десятков ребятишек от шести до двенадцати лет(наших, местных от четырёх до девяти).

— Мне! Мне!

— Я!

— Можно мне! — заверещали почти все одновременно. Но в забеге победила дочка конюха лет восьми (шести), растолкавшая конкурентов и горделиво вышедшая ко мне вперёд:

— Дядя граф, я хочу! Можно я?

Отваге смелых поём мы песню. Заслужила.

— Можно. Держи! — И ей достался кусок на палочке. Самый большой из оставшихся. На всю ребятню «петушков» не хватит, только самым-самым, остальным так раздам, кусками. Но самым смелым — поощрение, «не так, как у других». Эволюция наше всё, пусть привыкают к естественному отбору. — Трифон, как там, получается? — уточнил я сводки с главного снабженческого фронта.

— Медленно, вашсиятельство, — ответил детинушка, с которым вечером хорошо пообщались. Мой главный помощник в деле сахароварения, и, как оказалось, самый продвинутый в плане угадывания желаний. В данный момент он с большим молотком пытался колоть отвердевшие куски сиропа, которые мы заливали в различную тару самых разных размеров и форм, из которой их так просто не вытащить. Что-то удавалось выбить или выколупать, а что-то я приказал разбить, мысленно списав убытки в счёт грядущих прибылей. Это средневековье, почти вся посуда и утварь из глины, черепки отлетели — куски сахара остались целые и невредимые. Только вот отколоть от большого куска поменьше надобно. Впрочем, сахар-песок изобрели веке в девятнадцатом, а до этого также кололи и колупали от сахарных «головок» — круглых или вытянутых цельных кусков. Даже в сказках русских есть про «сахарные головы».

— Получается! Колется, супостат! — довольно воскликнул Трифон. — Всем хватит.

А он, по ходу, тоже детей любит. Хотя судя по виду, не семейный, свои вряд ли есть.

«Супостат» и другие эпитеты — снова игра попаданческого воображения. Разумеется, такого слова тут нет. Но есть схожее просторечивое, с элементом религиозности — отсылкой на какую-то часть Ветхого Завета. И подсознание снова подсовывало ближайший русский аналог, пусть тот с религией и не связан.

Детвора, выпросив добавки (добавка только кусками, соломки быстро закончились), убежала по своим детским делам, не понимая, что только что получили на руки сладости на огромную сумму. Заморский сахар взвешивают на аптекарских весах. Не скажу, что по весу золота, нет — не как у нас в своё время перец. Но продукт дорогой. Дороже мёда, хотя мёд всегда был, есть и будет недёшев. Тут уже знают ульи, и есть пасеки, у меня даже отчёт в кабинете, на отдельном свитке, сколько бочонков мёда с собственных владений каждый год собираю. Но всё же себестоимость в перерасчёте на уровень жизни выше нашего, а учитывая огромный на мёд спрос со стороны зажиточных сословий, ибо более ничего сладкого в жизни в принципе не существует…

— Марина, запомнила, как что делали? — спросил я главную ответственную за варки, которую вчера и позавчераотряжал «вкалывать», дав указания, сваливая по научно-просветительским делам.

— А то, ваше сиятельство! — закивала молодая кухарка, привычно стараясь не смотреть мне в глаза.

— Следующую варку будешь делать полностью самостоятельно.

— Хорошо. — Она кивнула. — А это, вашсиятельство, сколько мы будем так продукт переводить? — указала на телегу, куда грузили жмых после пресса. Конюхи его постепенно разносят лошадкам, но мы реально много его нафигачили за два дня, ещё пол-телеги осталось.

Потянет она или нет? Лоб пересекла морщина, ибо я снова оказался перед рулеткой. Ставку могу сделать только одну, и результат — пятьдесят на пятьдесят. Или справится, или нет. Кадровый мать его голод.

Девчуля эта из вольных, дочь простого поселкового гончара, и в замке оказалась в своё время… Та-дам, из-за меня. Предки согласились взять симпотную девчулю, мою ровесницу, в замок, на непыльную по меркам окружающего времени должность, дабы она вовремя раздвинула ноги и избавила меня от подростковых сшибающих крышу гормонов и всего, что с ними связано. Разумеется я «попробовал» её, она стала моей первой женщиной (я был её первым мужчиной, если что), и как бы встречался с нею три или четыре месяца. Пока не понял что к чему, и что теперь любая служанка в замке — моя. Особых чувств к Марине не испытывал, она была просто очень красивой черноволосой (тут это изюминка) куклой со смазливым личиком, а потому быстро потерялась на фоне нового огромного открывшегося мне-Рикардо мира.