Сергей Кусков – Пограничник (том 2) (страница 10)

— Решение за нами. — А это подытожил Вольдемар.

— Да, наставник. Это если коротко.

Теперь чуть подробнее. У нас сейчас состоится набег. Пока набег — никто не позарится тронуть Пуэбло. Мудаков вроде Авиллы не беру в расчёт, каждый из вас знает, что он нападёт именно во время священного перемирия. Но церковь затаится. А вот что будет потом… — Я помолчал, качая головой. — Потом будет переписка, где я объясню епископу что произошло и свою позицию, а после того, как он «не поймёт и не простит», нам придётся действовать. И действовать жёстко, работая на опережение. В частности, я планирую напасть на монастырь святой Варвары.

— Это женский монастырь! — выкатил глаза Клавдий. — Граф, ты представляешь народное возмущение, что будет после такого нападения?

— Клавдий, ты представляешь, сколько там серебра и золота? — парировал я. — Этот монастырь что-то вроде временного хранилища казны Южной Епархии. И именно что женский — его защищает ореол. Его боятся трогать. К тому же монахини нам даром не нужны — их не трогаем. Нужно всего лишь перебить охрану из орденцев и забрать добро, какое там плохо лежит, а я точно знаю, оно лежит там плохо.

Улыбки на всех лицах. Средневековье-с.

— После же, если епископ Лука будет настаивать на противостоянии, напасть на монастырь… Святого Луки. Символичненько, да?

Снова довольные понимающие улыбки.

— И да, сеньоры, главное. Срать я хотел на золотые кубки и серебряные подносы в монастырях. Главная цель рейдов — мы уведём оттуда монастырских крестьян. ВСЕХ монастырских крестьян. И предъявим, что негоже монахам, избравшим путь отречения от мира, кормиться за счёт мирян и их эксплуатации. Или отречение — и живите сами, ешьте то, что вспахали и засеяли, или уже примите статус благородных и владейте землёй как королевские феодалы, платя все полагающиеся налоги. А то слишком хорошо устроились.

— Это слишком… Круто, — выразил мысль Вермунд. Хотел сказать «революционно», но такое слово отсутствовало в его лексиконе.

— Никто тебя не поймёт, — поддержал Клавдий.

— А может как раз наоборот, поймут все? — парировал я. — Просто я задам вслух вопрос, который пока никто не найдёт в себе смелость задать?

— На это и расчёт, да? — улыбнулась хитрая ментовская морда. — Ты запустишь в обществе диалог. Задашь вопрос, и люди начнут спорить о правомочности церкви владения крепостными, аки миряне. И первыми в твою поддержку в рост встанут все крупные владетели — многим не платящие налоги и подати монастыри как кость в горле. И тебя активно трогать не будут… Какое-то время. Пока ты не доведёшь до ума легион и гильдейское оружие.

— Угу. — Я расплылся в хищной улыбке. — Сеньоры, у меня есть план на первый раунд войны с церковью. Я готов к ней. Включая то, что мы проговорили без Олафа, по записи актов гражданского состояния — Олаф, позже отдельно обсудим. А в конце будет создание нашей собственной епархии, не зависимой от Овьедо и Альмерии. Свой епископ лучше, чем чужой. Но ещё раз повторюсь, всё это имеет смысл, только если каждый из вас сейчас встанет и скажет свою позицию. Кто хочет «подписаться» под всё это — встаёт и говорит, что он в команде. Кто хочет жить, а вы понимаете, что тех, кто останется, в случае поражения в живых не оставят, может встать и уйти. Я не неволю. Если вы уйдете все — то наоборот, вы останетесь управлять графством до прибытия наместника от короля, а я тихо свалю в неизвестном направлении. Решение за вами, сеньоры. Кто первый?

— Граф, это… — Голос подал молчавший всё время Олаф. Он с помощниками впахивает в поте лица, организовывая на местах процесс освобождения крестьян. Сейчас приехал в замок по моему требованию. Я хотел совсем об ином с ним поговорить, в ином ключе, но, видимо, судьба. — Граф, это… А новый наместник, приехав, отменит твои решения об освобождении?

Над столом повисла тишина. С этой стороны вопрос пока никто не рассматривал. Как бы я в своём праве. Но новый граф…

— Не знаю, — честно сказал я, качая головой.

— Ежели он попытается… А что-то говорит мне, что попытается, то народ, сеньор граф, за вилы возьмётся, — констатировал Олаф. — И будет кровь. Большая кровь.

— Крестьяне в Овьедо в худшем положении, чем у нас. — А это дал точную чёткую характеристику Вольдемар. Скупую и лаконичную, но капец верную, как и положено наёмному убийце, анализирующему много факторов для планирования успешной операции. — Восстание вспыхнет и там. А в Мериде… — Пауза. — В Мериде всё ещё хуже. Там из народа все соки выжимают. Кровь будет ОЧЕНЬ большая.

— И я, граф, того… — продолжил Олаф. — Я останусь со своим народом. Потому, что нельзя так, как они. Надо как ты. Чтобы, понимаешь, народ людьми себя чувствовал. Мы — люди!

О как чела торкнуло на почве освобождения. Удачно я его нашёл. Сформулировать мысли внятно мужику сложно, парень из деревни, в зрелом возрасте — воин, красноречие не про него, но поездив и поспособствовав реформе, убедился, что это — правильно. А такие за убеждения до конца стоят, каков бы конец ни был.

— Я, сыновья, кореша мои боевые — мы останемся, — продолжил он. — И будем действовать, как тот китаец велел. Нападать на обозы, резать спящих, травить колодцы. Ты уйти можешь, а нам бежать больше некуда, граф. Пуэбло и так край мира, дальше Пуэбло дороги нет.

— Олаф, церковь! — осадил я. — Против вас будут играть епископы. А значит все падре графства сдриснут отсюда. Вы хотите остаться без религии? Закрытые храмы, ни отпеть, ни покрестить, ни обвенчать?

— Граф, может оно и без религии, — парировал мой Мартин Лютер Кинг. — Но только не без бога. Бог он внутри нас, он всегда с нами, — похлопал себя по груди. А я почувствовал тлетворное влияние одного попаданца.

— Так что я остаюсь, граф, — уверенно заявил народный трибун. — Остаюсь и буду сражаться. Хоть с самим чёртом, если понадобится.

— С чёртом как раз драться легко, он в душе каждого из нас. — Я иронично усмехнулся. — А вот люди — куда большая проблема. Значит, остаёшься?

— Да, остаюсь. И это… Кореша мои, и все новенькие из магистрата кого недавно взяли, мы все — это наша общая позиция. За всех ответ держу.

— Понятно. — Облегчённо выдохнул — процесс пошёл, и сразу в гору — первый же человек оказался человеком, а не трусом. — Кто ещё выскажется?

— Рикардо, можно я? — поднял руку мастер Соломон. — Рикардо, но получается, новый владетель… И вся наша гильдия, что будет с нею?

Второй насущный вопрос, и снова тишина.

— Кому нужны наши поделки, наши печи? — продолжил мастер. При этих словах Дорофей невесело уткнулся в столешницу. — Мы посчитали, мы сможем четверть королевства железом обеспечить. Куда более высокого качества. А значит против нас выступят все гильдии по эту сторону Рио-Гранде! Ты хочешь бежать, но ведь это нам с мастерами нужно всё бросать и в Дикие Земли — прятаться.

— Граф, я не хочу бежать! — А это Дорофей. Жалобно так, что понятно — он рыцарь только по названию, родом-то из крепостных. — И это… Меня первого грохнут, да? Раз это я древние секреты разгадал?

Я улыбнулся. Невесело, понимающе. Сами всё поняли. Прогресс для местных — зло, он рушит уклады, сложившиеся веками. Лишает людей прибылей, которые были заложены за ними задолго до их рождения. У нас было то же самое — на пути прогресса вставала вся «техническая общественность» своего времени и не пускала его, ложась костьми. Удавалось брать что-то из усовершенствований, но по мелочи, эти мелочи внедрялись неспешно, оказывая влияние, но не так, чтобы р-раз, и миллионы без работы! А когда медленно, почти не заметно, тогда можно. Но мы совершили революцию, и теперь без собственных штыков эта революция обречена. Последняя известная мне техническая революция породила движение луддитов, и это был уже девятнадцатый век, когда мир был готов к прогрессу, когда уже не было всемогущих гильдий и старого патриархального менталитета. Но и тогда торкнуло знатно. А у нас луддизмом не ограничится, отнюдь. Нас будут именно что давить, как крестоносцы окситанцев. Конечно, даже если нас сметут, мы всё равно на века, наверное, ускорили местный прогресс. Эти печи уничтожат, но слишком многие узнали, что «так можно», и будут пытаться внедрить в своих улусах. И у кого-то что-то да получится.

…Но нас там уже не будет.

— Я за то, чтобы остаться. — А это дрожащим голосом сказал Тихон. — Граф, я оружейник. Мой отец — оружейник. И дед. И прадед. И я хороший оружейник… Был! Пока не появился ты и не сказал, что нужно изобрести арбалет по стоимости меньше лунария. — Он помолчал, собираясь с духом говорить дальше, и его никто не перебивал — понимали, как сложно человеку. — С тех пор я только и делаю, что считаю. Считаю, считаю и ещё раз считаю! — повысил он голос, а наш Прокопий при этом понимающе улыбнулся, вот уж кто счётом занимается — так занимается. — Но вот оружие у меня… У нас, — поправился Тихон, оглядев напарников по гильдии, — выходит в сто раз лучше, чем делали мой дед, отец и я сам. В сто раз! Если не больше. Дешевле. Быстрее. Качественнее. Я… Я не знал, что так можно! ИМ этого всего не надо. Они всё порушат. А я не смогу больше стоять у горна или у наковальни и долбать каждую железяку, отдельную, для каждого изделия. Это… Мало. Давай всё же останемся и попробуем построить такую империю, где наше железо будет нужно людям? Ты правильно говоришь, если люди не хотят драться — нет смысла их поднимать. Но если захотят — давай останемся? — Его глаза загорелись огнём решимости.