Сергей Курган – Оправа для бриллианта, или Пять дней в Париже. Книга первая (страница 13)
– То есть? Кем еще?
– О, он был весьма неординарной личностью – уверяю вас. Согласитесь, едва ли человека с серебряным носом встретишь на каждом шагу.
– Как вы сказали? – изумилась Аня. – Серебряный нос? Это что – шутка? Или какая-то метафора?
– Нет, не метафора. Нос был серебряным – в самом буквальном смысле.
– Я не понимаю, – растерянно проговорила она.
– Разумеется, не от рождения, – объяснил Серж. – Тихо потерял свой природный нос на дуэли. Другого это обезобразило бы на всю жизнь. Но Тихо… короче, Тихо – это был Тихо: оригинал, каких еще поискать. Он изготовил себе серебряный нос: протез, как сказали бы сейчас. И не только этого не смущался, но даже красовался с этим своим носом. Еще бы! Где еще такое увидишь?
– Он был, наверно, очень интересным человеком.
– О да! Вы даже не представляете. Как-то в Праге…
Серж осекся.
– Впрочем, не важно, – договорил он.
Он немного помолчал.
– А насчет знамений… – вновь заговорил он. – Надеюсь, вы не думаете, что Создатель зажигает эти «свечки», чтобы кого-то потешить на нашей грешной Земле. Устроить, так сказать, фейерверк для малых сих. Делать ему больше нечего… Знаете, такие звезды теперь называют сверхновыми. Вы даже представить не можете себе, какая энергия там высвобождается! Чудовищная, кошмарная – нет, для этого просто нет слов в человеческом языке! Такая звезда может какое-то время излучать энергии больше, чем вся галактика, в которой она находится, с ее миллиардами звезд. Право, верх наивности думать, что все эти поистине вселенские чудеса творятся лишь для того, чтобы кому-то на нашей захолустной планетке подать знак или сделать намек. Как говорится, орел не ловит мух. Так-то вот.
Какое-то время они шли молча.
– А что же стало с дворцом Тюильри? – спросила наконец Аня.
– Его сожгли в 1871 году, во время так называемой Парижской коммуны.
– Кто сжег?
– Известно кто – коммунары. Революционеры.
– Но зачем?
– Затем, что вандализм – наряду с террором – излюбленное занятие всей этой революционной швали. Так, во времена якобинцев, еще при первой, так называемой, «революции», в конце 18 века, они поотбивали головы статуям на соборе Парижской Богоматери, думая, что это – французские короли, тогда как на самом деле то были цари древнего Израиля. Впрочем, невежество и неуважение к предкам и к своей истории – одна из главных отличительных черт всех революционеров на свете. Долой тиранию! Aristocrates à la chandelle!
– Что это значит?
– Аристократов – на фонари! Вы даже не представляете, что здесь делалось! Прах маршала Тюренна выбросили из склепа – великого Тюренна! То же самое случилось с останками кардинала Ришелье – их вышвырнули из могилы в церкви Сорбонны, где он был захоронен. Только голову удалось спасти одному ученому – под предлогом научных исследований. А мадам Дюбарри, бывшей любовнице Людовика XV, отрубили голову, насадили ее на пику и носили по улицам.
– Какой кошмар!
Аня была потрясена.
– Это ли еще кошмар? И эти – коммунары – туда же. Тюильри сожгли как символ тирании, хотя именно эти «борцы с тиранией», едва придя к власти, устанавливают такую тиранию, рядом с которой прежняя якобы тирания кажется благотворительным фондом. Вандомскую колонну повалили. Причем, руководил этим, с позволения сказать, мероприятием известный художник Гюстав Курбе31 – редкостная сволочь. Что вы хотите? Быдло – оно всюду и во все времена
– И колонну тоже не стали восстанавливать? – спросила Аня.
Колона Великой Армии (Вандомская колонна). Вандомская площадь, Париж.
– Колонну установили вновь, вы ее можете увидеть, если захотите. А что касается Тюильри… Это роковое место. Все правители, которые в нем обитали, были свергнуты: и Людовик XVI, и Наполеон I, и Карл X, и Наполеон III. Единственным, кто спокойно умер в этом дворце, был Людовик XVIII в 1824 году. Но он вел себя тише воды, ниже травы.
Тем временем, они вышли из сада Тюильри на широченную площадь, посередине которой возвышался обелиск, обрамленный с двух сторон фонтанами. Заостренная верхушка обелиска была позолоченной и ярко сияла на солнце.
– Ну, вот и площадь Согласия, – сказал Серж.
– Странное какое-то название, – заметила Аня. – Согласие кого с кем, или с чем?
Серж хмыкнул.
– Да, пожалуй, название не совсем обычно. Но, должен вам заметить, Аня, что вы первая, кто меня об этом спросил.
– Не может быть, – удивилась Аня, – ведь этот вопрос просто напрашивается.
– Видите ли, большинству просто наплевать, а остальным кажется, что все и так понятно. На самом же деле понятно это мало кому. Но люди, знаете ли…
– Ленивы и нелюбопытны, – завершила Аня начатую Сержем фразу.
Серж улыбнулся, но одними лишь глазами.
– Ну да, – и он слегка кивнул головой, – верно. Но о вас этого не скажешь. Вы любопытны, и это хорошо. Я скажу больше – это одно из самых ценных человеческих качеств. И, увы, по-настоящему любопытных людей очень и очень немного. Разумеется, я не имею в виду досужее любопытство обывателя. Повторю еще раз: вы задаете хорошие вопросы. Но сами вы как думаете, откуда такое необычное название? Хотя, например, в Риме есть улица Примирения, что еще более необычно. Но все же?
Аня задумалась. Она поняла, что Серж стремится вовлечь ее… Во что? Просто в разговор? Или он присматривается, оценивает? Может быть, сейчас решается ее судьба? Черт, как на экзамене!
Хотя нет, – подумала она – какой там экзамен? Просто надо «включиться», и тогда все пойдет. Ведь это и в самом деле интересно!
– Мне кажется, – медленно начала она, – что речь идет о согласии в обществе, между разными социальными группами.
Аня постаралась задействовать все, чему успела научиться в Высшей школе в Вормсе.
– Возможно, о единстве нации, – продолжала она. – После всех этих революций. После всего того ужаса, о котором вы мне рассказали.
Серж молчал, глядя на обелиск, находившийся прямо перед ним.
– Не знаю, может, это все ерунда. Но мне так кажется, – договорила она.
Она чувствовала себя неуверенно, неуютно. Ей казалось, все, что она только что сказала – это полная чушь, и сейчас Серж, в своей обычной ироничной, или даже саркастичной манере расскажет,
Она замолчала. Будь, что будет! В конце концов, «я не волшебник, я только учусь», – подумала она.
Наконец, Серж повернулся к ней. Его глаза смотрели весело, и чертики в них вновь плясали.
– Да, – кивнул он, – Все правильно. Рад видеть, что я не ошибся. Впрочем, я очень редко ошибаюсь. Но, все равно, это приятно.
– ?!
Этого Аня не совсем поняла… Но, главное, Серж принял ее объяснение, он с ним согласен!
– По сути, мне нечего к этому добавить, – заключил он.
Сердце Ани пело.
– Разве только кое-что уточнить. Здесь, – он сделал отмашку в сторону площади Согласия – стояла гильотина. И не просто стояла – она работала, и как! Во время Большого Террора дня не проходило без публичной казни. Правда, толпа была сильно разочарована – поначалу.
– Почему?
– Казнь на гильотине происходила слишком быстро – раз и готово! Никакого удовольствия! Единственной «отдушиной» для зевак был, пожалуй, момент, когда палач высоко поднимал отрезанную голову за волосы, так чтобы все могли видеть ее.
– Зачем? – в ужасе спросила Аня.
– Видите ли, – ответил Серж, – тогда считалось, что отрезанная голова еще может видеть в течение примерно 20 секунд. И это делалось для того, чтобы она в последний раз посмотрела, как зрители смеются над ней.
– Смеются?! Я не ослышалась?
– Нет, вы не ослышались – именно так. Впрочем, этого зрителям все-таки казалось недостаточным. Когда 25 апреля 1792 года казнь на гильотине была совершена впервые, – еще не здесь, а на Гревской площади – собравшаяся публика не скрывала своего неудовольствия.
– Какая гадость! – в сердцах воскликнула Аня, – Откуда в людях столько жестокости?!
– Толпа – что вы хотите? Толпа – это редкостная мерзость.
– А Гревская площадь – это где?
– Это площадь перед Ратушей. Раньше именно она была традиционным местом казней. Но теперь на карте Парижа такого названия давно уже нет – сейчас это Площадь Ратуши – place de l’Hôtel de Ville. Ну, а тогда гильотину перенесли с Гревской площади сюда – на площадь Революции – так она называлась в те дни. Гревская площадь уже не годилась, по причине недостаточной вместимости. Не тот теперь стал размах. Ну, и пошло-поехало. Сначала казнили так называемых контрреволюционеров, затем уже революционеры казнили друг друга – как водится. Кстати, выражение «враг народа» впервые было сформулировано именно тогда и именно здесь.
– Я этого не знала.
– Но это так. 21 января 1793 года здесь был казнен король Людовик XVI. А потом понеслось. У Революционного Трибунала не было других приговоров, кроме смертной казни.